Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович

Глава 22. Фридвульфа

Нас провели к центральному кострищу, и великаны начали собираться вокруг, образуя плотное кольцо из огромных тел, любопытных взглядов, негромкого гула голосов. Роберт остановился, поставил тележку с сундуками рядом, выпрямился, оглядел собравшихся. Я стоял рядом, чувствуя, как напряжение достигло предела, как каждый мускул в теле готов сжаться или, наоборот, дать мне возможность бежать.

Но бежать было некуда. И незачем.

Отец поднял руку, привлекая внимание, и крикнул громко, чтобы все слышали:

— Фридвульфа! Это Роберт! Я привёл Рубеуса!

Голос его прозвучал чётко, уверенно, разнёсся по поселению, заставил великанов замолчать и повернуться к нам. Потом он повторил те же слова на древнегерманском, с заметным акцентом, но достаточно понятно, чтобы никто не усомнился в смысле сказанного:

— Фридвульфа! Роберт здесь! Сын твой здесь!

Тишина. Секунда, две, три. Толпа великанов расступилась, образуя проход от одного из шалашей к центру. И из этого прохода вышла она.

Я увидел её издалека, но даже с расстояния в двадцать метров её фигура была внушительной, доминирующей, невозможной для игнорирования.

Фрида была высокой даже для великанши — около четырёх с половиной метров ростом, что делало её выше большинства женщин племени. Телосложение мощное, массивное, но не грузное — широкие плечи, сильные руки с выраженными мышцами, крепкие ноги, способные нести такой вес без видимых усилий. Она двигалась уверенно, каждый шаг отдавался глухим ударом о землю, каждое движение было наполнено силой, которую она даже не пыталась скрывать.

Лицо было грубым, с чертами, которые в мире людей назвали бы некрасивыми, но здесь, среди великанов, казались естественными, правильными. Квадратная челюсть, широкий нос, высокие скулы, глубоко посаженные глаза. Кожа загорелая и чистая, лишь в уголках глаз было несколько характерных морщинок. В этом лице не было уродства. Была сила, достоинство, первобытная красота, которую я не мог не признать.

Волосы длинные, тёмно-русые, слегка вьющиеся, спадали ниже плеч широкими волнами. В них были вплетены стеклянные, каменные и костяные бусины — мелкие, отполированные, нанизанные на пряди волос и завязанные узлами. Украшение? Или что-то ритуальное, что-то со значением, которое я не понимал?

Одежда была простой, но функциональной: жилет из шкур животных поверх длинного платья из плотного серого войлока, покрывающего тело от плеч до колен. Платье закреплено на талии широким кожаным поясом. На поясе висели костяные подвески — обработанные клыки и рога магических животных. Каждая подвеска звякала при ходьбе, создавая тихий, но отчётливый ритм.

На шее — тоже ожерелье из клыков, более крупных и длинных, нанизанных на кожаный шнур. И посреди клыков — серебряный колокольчик, старый, потёртый, потемневший от времени. Он выделялся среди грубых украшений своей изящностью, чуждостью этому миру. Подарок? От отца? Давно, когда они были вместе?

Глаза. Серые, как зимнее небо перед снегом, глубоко посаженные под тяжёлыми бровями. Сейчас они смотрели только на меня, и в них было столько эмоций, что я не мог разобрать все сразу — нежность, тоска, боль, радость, страх, надежда. Всё вместе, всё одновременно.

Она остановилась в нескольких метрах от меня, застыла. Губы дрогнули, приоткрылись, но речи не последовало. Только дыхание, тяжёлое, прерывистое.

Потом она издала звук.

Нечто среднее между всхлипом и рыком — низкое, гортанное, полное такой боли, что у меня сжалось сердце. Звук матери, увидевшей ребёнка после нескольких лет разлуки. Звук, который не нуждался в словах, чтобы передать всё, что она чувствовала.

И она рванула вперёд, земля задрожала под её ногами. Я видел, как великаны в толпе отступили, освобождая путь, как отец напрягся, готовый вмешаться, если что-то пойдёт не так. Но ничего не произошло. Фрида не была опасна. Она была матерью, бросающейся к своему ребёнку.

Она пробежала расстояние за три удара сердца, упала на колени передо мной — так резко, что земля под ней просела, образовав вмятины. Теперь её лицо было почти на уровне моего, огромное, близкое, слишком близкое.

Руки обхватили меня — огромные, с толстыми пальцами, мозолистыми ладонями, но удивительно осторожные, словно она боялась сломать то, к чему прикасалась. Подняли меня с земли, прижали к груди.

Сила объятий была такой, что дыхание вырвалось из лёгких. Рёбра сдавило, словно гигантские тиски сомкнулись вокруг тела. Я попытался вдохнуть, но воздуха не было. Только давление, жар её тела, запах.

Запахи накрыли меня лавиной, но не те, что я ожидал. Не пот, не грязь, не животная вонь немытого тела. Нет. От Фридвульфы пахло лесом — глубоким, древним, живым лесом после дождя. Желудями, спелыми, с терпким ореховым ароматом. Цветами — не садовыми, а дикими, теми, что растут в чаще, где редко ступает нога человека. Спелыми яблоками, которые упали с дерева и лежат в траве, источая сладость. Свежей корой сосны, смолистой, липкой. Мхом, влажным и мягким. Папоротником, раздавленным под ногами.

Запахи природы, которые не отталкивали, а притягивали, успокаивали, обволакивали. Запахи, которые говорили оленю: "Здесь безопасно, здесь твой дом". Запахи, которые шептали кабану: "Здесь пища, здесь жизнь". Магия охотников, древняя и тонкая, превращающая великана в часть леса, делающая его невидимым для чуткого носа дичи.

И где-то под этими запахами, едва различимый, был ещё один — тёплый, сладковатый, с оттенком дыма и мёда. Материнский запах? Тот, что тело помнило с младенчества, когда я лежал на её руках, прижатый к груди, слушая биение её сердца? Или просто её собственный, естественный аромат, не замаскированный магией, проступающий сквозь наслоения лесных ароматов?

Я не мог определить точно. Но этот запах пробудил во мне странное ощущение — не узнавание разумом, а признание телом. Словно каждая клетка во мне знала: это она. Это мать, это дом, который я покинул слишком давно и к которому, наконец, вернулся.

Температура её тела была прохладнее, чем я ожидал. Не холодной, но заметно ниже человеческой — как прикосновение к камню, который лежал в тени весь день. Великаны холоднее людей, их биологический метаболизм замедлен, пульс бьётся реже, кровь течёт медленнее и спокойнее. Иначе они бы не выжили — огромное тело требовало бы столько пищи, что никакая охота не смогла бы прокормить племя. Магия восполняла разницу, текла внутри вместо ускоренного обмена веществ, питала клетки, поддерживала жизнь без необходимости съедать десятки килограммов пищи ежедневно.

Именно поэтому великаны не могли использовать палочковую магию — большая часть их магии уходила внутрь, на поддержание существования такого массивного тела. Почти не оставалось свободного потока, который можно было бы направить наружу, сфокусировать через палочку, превратить в заклинание. Их магия была частью их самих, неотделимой, работающей непрерывно, как дыхание или биение сердца.

Прижатый к её груди, я чувствовал эту странную прохладу, которая контрастировала с теплом моей одежды и жаром центрального костра неподалёку. Не неприятную, скорее успокаивающую — как объятия земли, твёрдой и надёжной, хранящей древнюю силу в своей глубине.

Сила объятий всё нарастала, словно она пыталась вложить в них каждый день ожидания, каждую ночь, проведённую в одиночестве, думая о сыне, которого забрали. Словно она хотела одним сжатием компенсировать все несостоявшиеся объятия, все недосказанные слова, всю материнскую любовь, которую не могла отдать, пока мы были врозь. Руки её дрожали от напряжения, но не ослабевали, прижимая меня сильнее, ещё сильнее, будто боясь, что стоит отпустить — и я снова исчезну, растворюсь, останусь лишь воспоминанием.

Рёбра трещали, голова кружилась от недостатка воздуха, в глазах начали плясать чёрные точки. Она плакала — я чувствовал влагу, капающую на мою голову, тёплую, солёную, стекающую по волосам. Слёзы великанши, каждая размером с монету.