Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович

Но она родная. Дала мне жизнь. Жизнь этому моему новому телу. Родила, выносила, отпустила, чтобы дать мне лучшее будущее. Страдала все это время, ожидая встречи, получая крошки информации о моей жизни через чужих людей.

Благодарность была. Я был благодарен за рождение, за то, что она не настаивала на том, чтобы оставить меня в племени, за то, что позволила отцу забрать меня. Это был её дар — отпустить ребёнка ради его блага.

Но любви не было. Той любви, привязанности, которую я испытывал к отцу, который воспитывал меня, учил, защищал, был рядом каждый день. Фридвульфа была биологической матерью, но не той, кого я мог назвать мамой в полном смысле этого слова. Тем более учитывая все обстоятельства.

И за это мне было стыдно. Стыдно, что не могу ответить на её чувства тем же. Стыдно, что терплю её объятия, а не наслаждаюсь ими. Стыдно, что хочу, чтобы это закончилось, чтобы она отпустила меня, дала пространство, перестала трогать.

Но при этом была жалость. Глубокая, пронзительная жалость к женщине, которая потеряла сына, живя с ним врозь, которая любит его такой сильной, отчаянной любовью, а в ответ получает вежливость и терпение, но не взаимность.

Она страдает. И я не могу этого изменить. Потому что не могу заставить себя чувствовать то, чего нет.

Мать была счастлива. Плакала от радости, обнимала, целовала, повторяла одни и те же слова снова и снова. Её счастье было осязаемым, заполняющим пространство вокруг нас, заставляющим даже меня, с моими смешанными чувствами, чувствовать его тяжесть.

И все это время вокруг нас находилось ее племя, оно наблюдало за нами издалека. Великаны стояли кольцом вокруг нас, молча, не приближаясь, но и не уходя. Смотрели на сцену воссоединения с любопытством, с чем-то похожим на одобрение. Мать и сын. Кровь вернулась к крови. Это было правильно по их законам, достойно уважения.

Но для меня это было тяжело. Я чувствовал себя объектом этой сцены, а не субъектом. Не активным участником, а скорее… реквизитом в чужой драме. Мать играла свою роль — роль страдающей, но счастливой женщины, встретившей ребёнка. Племя играло свою — роль свидетелей важного момента. Отец — роль посредника, защитника. А я? Я просто ждал и терпел. Обнимал, когда нужно было обнять. Говорил, когда нужно было говорить. Улыбался, когда нужно было улыбаться. Но внутри все равно оставался собой. И от этого осознания становилось ещё тяжелее.

Глава 23. Великаний прием

Пока Фридвульфа пыталась восполнить годы разлуки, я краем глаза наблюдал за остальным племенем. Их реакция была далека от радушной. Впереди, в нескольких шагах от нас, стоял вождь. Грунвальд Каррг. Имя это я слышал от отца. Старик по меркам великанов, лет семидесяти, он все еще был огромен — больше шести метров роста, хоть мощное когда-то тело и начало обвисать под тяжестью прожитых лет. Его лицо — карта былых сражений, изрезанная шрамами. Длинная седая борода заплетена в несколько кос, один глаз затянут мутной белесой пленкой. Одетый в медвежьи шкуры и накидку из волчьих, с тяжелым ожерельем из когтей и клыков на груди, он был живым воплощением первобытной власти.

Грунвальд медленно кивнул моему отцу, признавая его право быть здесь как гостя. Затем его единственный зрячий глаз впился в меня, оценивая, взвешивая. Он поднял руку, и гул толпы мгновенно стих.

Охотники, стоявшие за его спиной, были моложе и агрессивнее. Настоящие горы мышц и шрамов, ростом под стать своему вождю. В их руках были дубины, копья с костяными наконечниками, огромные каменные топоры. Некоторые несли щиты из толстой, натянутой на деревянную раму кожи. Один из них, особенно крупный, со свежим шрамом через все лицо, которого, как я позже узнал, звали Торольд, смерил меня презрительным взглядом и смачно сплюнул на землю.

Я чувствовал их враждебность кожей. Для них я был чужаком. Недомерком, пахнущим не потом и дымом, а чем-то чуждым — магией, мылом, цивилизацией. Я был одет не так, говорил не на том языке. Я не был одним из них.

Женщины и старики держались поодаль, перешептываясь и неодобрительно косясь в нашу сторону. Одна старуха, сухая и морщинистая, как печеное яблоко, подошла к вождю и, принюхавшись к воздуху в моем направлении, что-то быстро зашептала ему на ухо. Фридвульфа, заметив это, тут же огрызнулась, издав низкое, угрожающее рычание. Она инстинктивно заслонила меня собой, готовая защищать от любого, кто посмеет приблизиться. Отец, в свою очередь, не спускал руки с палочки, его спокойствие было лишь маской, за которой скрывалась стальная решимость.

Чтобы разрядить обстановку, Роберт жестом указал на наши дары.

— Ik brangō gibōs. Furi theudō. Furi kuningō (Я принес дары. Для племени. Для вождя), — произнес он на древнегерманском, медленно и с акцентом.

Вождь кивнул, и его рука сделала короткий жест. Несколько охотников тут же направились к тележке и потащили мешки к центру круга. В этот момент один из великанских детей, мальчишка лет десяти ростом уже с моего отца, подобрал с земли камень и швырнул его в мою сторону. Камень ударил меня в плечо. Несильно, великанья кожа смягчила удар, но унизительно.

Фридвульфа взревела и бросилась было к обидчику, но вождь остановил ее одним движением руки. Конфликт был погашен, но напряжение никуда не делось. Я стоял в кольце молчаливой, неприкрытой враждебности, и единственной моей защитой были объятия едва знакомой матери и напряженная спина отца.

Грунвальд жестом указал на сундуки, потом на Роберта. Приказ был ясен без слов: покажи, что принёс.

Отец повернулся к зачарованному сундуку и уверенно открыл три тяжелых замка, один за другим. Поднятая крышка открыла нечто невообразимое для тех, кто впервые видел магические пространства: внутрь вела лестница, уходящая в магическую пустоту, где в плотных рядах дремали усыпленные животные. Роберт спустился по ступеням, взмахнул палочкой, и первая корова, все еще погруженная в волшебный сон, медленно всплыла к выходу. Охотники, до этого наблюдавшие с недоверием, разом ринулись помогать — оттаскивать от телеги одну за другой туши. Тридцать три коровы и тридцать три овцы были аккуратно уложены на траву за пределами каменной стены поселения.

Отец применил энервейт и снотворное зелье начало терять силу. Коровы, тяжело мыча, попытались подняться на дрожащих ногах. Овцы заблеяли, задергались, пытаясь сориентироваться. Но великаны не дали им времени прийти в себя. Удары дубинами были точными и безжалостными — один удар по голове, и животное замирало, мгновенно мертвое. Это было жестоко, но профессионально. Никаких мучений, никакой неоправданной жестокости. Охотники привыкли ценить добычу. Великаны стояли вокруг, глядя на это богатство, и в глазах их читалось изумление, благоговение, жадность.

Разделка началась сразу. Великаны работали быстро, слаженно, будто по отточенному ритуалу. Огромные ножи — часть от магов, часть самодельные из кости и камня — вспарывали туши с хирургической точностью. Кровь стекала в заранее подготовленные ямы; здесь не пропадало ничего. Шкуры снимали аккуратно, сворачивали в рулоны — пригодятся для одежды и жилищ. Туши рубили на куски, внутренности откладывали отдельно: печень, сердце, почки — деликатесы, которые достанутся старейшинам и вождю.

Я смотрел на это, стоя рядом с матерью, и чувствовал странное смешение эмоций. Жалость к животным? Нет, не особенно — я знал, что они были куплены именно для этого, для племени, для еды. Но зрелище было жестоким, грубым, напоминающим о том, насколько иным был мир великанов по сравнению с миром, в котором я вырос.

Центральное кострище разожгли до невиданных размеров. Поленья толщиной с руку великана громоздились в основании, пламя взметнулось на два-три метра вверх, жар расходился кругами, ощутимый даже в десяти метрах. Столб дыма поднимался прямо в небо, как сигнал древним богам: пир начинается.

Туши нанизали на толстые ветви, воткнутые в землю по обе стороны костра — импровизированные вертела. Куски мяса разложили на железных решетках, подаренных когда-то магами. В котлах, подвешенных над огнем, варилось мясо с кореньями и травами. Запах был опьяняющим: жареное мясо, дым, капающий в огонь жир, который шипел и вспыхивал маленькими огоньками.