Безупречная репутация (СИ) - Брай Марьяна

Володя, старший, вежливо и по-мужски поклонился, стараясь подражать отцу, а малютка Катя вдруг высвободила ручку из отцовской ладони и потянулась к моей щеке. Её пальчики пахли ванилью и яблоками.

— А вы — та самая Лиза, про которую папа нам сказки сказывал? — прошептала она, и прежде чем я успела ответить, обе их маленькие фигурки облепили меня, заключая в кольцо своих детских объятий.

Мои глаза невольно затуманились. Я прижала их к себе, вдыхая детский запах, и почувствовала такую щемящую, острую нежность, от которой хочется одновременно плакать и сворачивать горы.

Мы обедали, потом гуляли в саду. И даже смогли слепить снежную бабу. А потом, уложив детей на дневной сон, говорили с тётушкой. Теперь она была весела и бодра.

— Вы ведь ещё приедете? — спросил Володя вечером, когда мы уже собирались уезжать, и в его голосе я услышала ту же надежду, что порой проскальзывала у Евгения.

— Скоро? Завтра? — перебивала Катюша.

— Обязательно, скоро мы будем жить все вместе! — ответила я, и это было самым честным обещанием в моей жизни.

На обратном пути в карете царило то благословенное молчание, которое бывает только между очень близкими людьми. Софья, проявляя чудеса такта, демонстративно отвернулась к окну и прилежно тёрла замерзшее стекло варежкой, делая вид, что её до слёз занимают пробегающие мимо заснеженные подлески.

Евгений обнял меня, притягивая к своему плечу, и я почувствовала, как его рука собственнически и нежно ложится мне на талию.

— Я с нетерпением жду того благословенного дня, когда официально смогу назвать тебя своей женой, — прошептал он, опаляя ухо горячим дыханием. — Мой верный соратник, моя единственная Лиза. Ты даже не представляешь, как они тебя уже полюбили.

— Главное — оправдать надежды, коими ты меня наделил в этих твоих сказках, — ответила я, впитывая его взгляд своим, задыхаясь от его запаха.

Приехав домой, я не смогла уснуть. До глубокой ночи я дорабатывала план проекта «Замуж за генерала». А потом принялась за бухгалтерию. Цифры выстраивались в стройные колонны. Рекламные взносы от модисток, мечтавших одеть невест, и рестораторов, желавших провести ужины, текли в нашу кассу уверенным ручейком. До момента полного триумфа и возврата долга по векселям оставалось собрать сущие копейки. Мы стояли на самом пороге свободы.

Наутро разносчик принёс письмо на плотной, пугающе дорогой бумаге, пахнущей ночной фиалкой. Вдова подполковника Слободянского, женщина, чье имя в Петербурге произносили едва ли не шепотом, сопровождая многозначительными взглядами, настаивала на немедленной встрече.

Я решила не заставлять ждать человека, который, по всей видимости, либо добавит мне проблем, либо, наоборот, облегчит жизнь. Среднего в этом мире дано не было.

Особняк вдовы на Каменном острове подавлял своим имперским величием. Гулкие мраморные лестницы, бесконечные анфилады залов, где каждый канделябр казался музейным экспонатом. Здесь не жили — здесь представляли вечность. Сама хозяйка, Елена Карловна, ждала меня в гостиной, залитой холодным зимним светом.

Даме было недалеко до шестидесяти , но время, казалось, пасовало перед её волей. Подтянутая, невероятно статная вдова казалась существом, сотканным из утреннего тумана и серебряных нитей, но с жестким остовом в характере, что читалось моментально. От неё исходил изумительно тонкий, едва уловимый аромат, который лишь подчеркивал её благородство.

— Проходите, Лизавета Платоновна, присаживайтесь, — её голос был низким, бархатистым и лишенным всякой суеты. Она указала на кресло красного дерева. — Я внимательно слежу за вашими... художествами в печати. А еще… я восхищаюсь вами, милая девушка. И даже… несколько завидую. У меня есть к вам разговор, который, полагаю, не терпит отлагательств. Выслушаете меня?

Я сидела на краю дивана, обитого лионским бархатом, и старалась не слишком явно рассматривать Елену Карловну. В голове роились вполне деловые мысли: «Хочет заказать рекламу своих благотворительных вечеров? Или, быть может, желает выкупить полосу под мемуары покойного подполковника?».

Я уже приготовила свою самую профессиональную улыбку и блокнот, когда вдова, изящно опустив фарфоровую чашку на столик, произнесла то, что заставило мой мир на мгновение замереть.

— Лизавета Платоновна, душа моя, давайте отбросим прелюдии. Я хочу, чтобы вы «отдали» генерала Почечуева мне.

Я так и застыла бы с открытым ртом, напоминая ту самую садовую скульптуру, которой недавно казался мне сам Аристарх Саввич, если бы Елена Карловна не рассыпалась мелким серебристым смешком. Её забавлял произведенный эффект.

А я... я даже слово «как» выговорить не смогла. В горле пересохло.

— Простите... отдать? — наконец выдавила я, чувствуя, как краска заливает щеки. — Но он ведь не вещь, не тираж газеты...

— Ой, полно вам! — вдова легко взмахнула рукой, и кольцо с крупным изумрудом полыхнуло зелёным огнем в полумраке гостиной. — Я прекрасно понимаю, что это за представление вы устроили в своей газете. Остроумно, дерзко, браво! И я очень хорошо знаю нашего драгоценного генерала. Нет-нет, лично мы не представлены, бог миловал до сего дня, но Петербург — большая деревня. Я изучила его досье вдоль и поперёк. В общем, я бы хотела выйти за него замуж. И готова участвовать во всех этих ваших конкурсах, если они будут. И даже в кулинарных поединках.

Я почувствовала, как во мне просыпается честный издатель, защищающий свой контент, и одновременно — потрясённая женщина.

— Но он же... — начала я, пытаясь подобрать приличное слово для описания Аристарха Саввича.

— Что «он»? — Елена Карловна прищурилась, и в её глазах мелькнули искры хитрого ума. — Что он беден, как церковная мышь после набега гвардейцев? Что он говорлив сверх всякой меры? Или что он настолько душен в своем хвастовстве, что через полчаса общения его хочется не то обнять, не то придушить подушкой? — она улыбалась так открыто и понимающе, словно читала мои мысли, как передовицу утреннего номера. Я не выдержала и выдохнула:

— Именно! Елена Карловна, он же... он же пустобрёх! Милый, смешной, добрый, но совершенно неприспособленный к светской жизни! Он про свои подвиги рассказывает чаще, чем дышит.

— Так это же чудесно! — вдова подалась вперёд, и аромат её духов, тонкий, едва уловимый, окутал меня. — Послушайте, Лиза. Я вдова уже пять лет. У меня огромный дом, идеальный порядок, тишина, от которой звенит в ушах. И миллионное состояние, которое мне просто не на что тратить, кроме новых гарнитуров и милостыни. Мой покойный муж был суров и молчалив, как гранитный постамент. А мне... мне до смерти хочется, чтобы в этом доме кто-то шумел!

Она встала и принялась мерить шагами комнату. Её серое платье шуршало по паркету.

— Мне нужен кто-то, кто будет “заливать” про Измаил за завтраком. Кто будет ворчать на недосоленный суп и надуваться от важности, когда я выведу его в свет. Аристарх Саввич — идеальный кандидат. Он добр, он предсказуем. И он будет так благодарен за возможность жить в роскоши, что станет самым преданным домашним львом в мире.

Я смотрела на неё и понимала: передо мной стоит гений стратегии.

— Но как же мой проект? — пробормотала я. — Люди ждут развития событий… и… финала...

— О, мы устроим такой финал, что Москва содрогнётся от зависти, — она остановилась напротив меня и заговорщицки подмигнула. — Вы получите свой грандиозный театр, я получу своего генерала.

Будущая генеральша многозначительно замолчала, а затем продолжила:

—…А ваш долг... считайте, что его уже не существует. Сколько вам недостаёт, чтобы вычеркнуть из своих мыслей вашего врага? Я готова оплатить все расходы по «организации» нашей случайной и роковой встречи. Ну что, по рукам, Лизавета Платоновна?

Я посмотрела в её ясные смеющиеся глаза и вдруг поняла, что в этом безумном Петербурге только такие женщины, как мы, и способны вершить судьбы генералов.

Глава 45

В сумочке, которую я прижимала к боку, лежал банковский билет на сумму, казавшуюся ещё месяц назад астрономической. Теперь у нас были деньги. Настоящие, осязаемые деньги, чтобы швырнуть их в лицо Столпянскому, выкупить свою свободу и стать полностью самостоятельным изданием.