Безупречная репутация (СИ) - Брай Марьяна

— О, дар речи вернулся к нему не сразу! Сначала он издал звук, похожий на свист паровоза, потом начал было рассказывать свою коронную историю про переправу через Дунай в ледяной воде, но на середине фразы вдруг икнул, густо покраснел, как варёный лангуст, и выдал: «Сударыня, ваши глаза сияют ярче, чем сигнальные огни нашей флотилии! Я... я дезертирую! Сдаюсь без боя!». Я едва удержалась, чтобы не расхохотаться прямо в его бокал с шампанским. Он смотрел на меня, как на чудо господне, совершенно забыв, что он — хозяин положения.

Мы сидели и понимали: наша авантюра удалась. Генерал получит своего “верного слушателя”, Елена будет счастлива, а наша газета — грандиозный финал, который принесёт нам не только золото, но и вечную славу в анналах петербургской журналистики. Модистки, и рестораторы пожинали плоды своего авантюрного участия в нашем проекте, и не раз уже дали мне понять, что будут участвовать во всем, что я начну.

Глава 46

День моей свадьбы с Евгением Александровичем Шелестовым выдался ослепительно солнечным. Из тех редких зимних дней, когда небо кажется выстиранным до синевы, а снег слепит глаза пуще бриллиантов.

Я стояла перед зеркалом в своей комнате, той самой, где несколько месяцев назад не узнала женщину в отражении. На мне было платье из тяжелого кремового шелка, лишённое излишней помпезности, но скроенное с тем безупречным вкусом, который не нуждается в крикливых кружевах. Мои руки дрожали, когда я поправляла тонкую вуаль.

— Лиза, душенька, ты выглядишь как королева, которая только что победила в войне. Истинная Елизавета Вторая. Кстати, а если на престол взойдёт-таки когда-то Елизавета Вторая? — прошептала Софья, помогая мне застегнуть крошечные жемчужные пуговицы на рукавах. Сама Софья сегодня буквально светилась. И причиной тому был не только мой праздник. Рядом с ней, то и дело поправляя воротник мундира и заметно нервничая, крутился поручик Синицын. Тот самый офицер, который в черные дни «великого исхода» из старой типографии подставил нам плечо, командовал погрузкой станков и не побоялся гнева всесильного Аркадия Павловича.

Оказалось, что пока мы спасали оборудование, между ним и моей помощницей проскочила искра такой силы, что никакие морозы не могли её потушить. Алексей буквально напросился на нашу свадьбу, мотивируя это «охраной порядка». Но мы-то видели, что его глаза прикованы исключительно к Софье. Он признался мне накануне, что намерен сегодня же открыться в своих чувствах. И его решимость в этом вопросе могла сравниться разве что с лобовой атакой кавалерии.

— Еще как будет, Софьюшка. Если не у нас, так где-нибудь в старушке-Англии, но я-то уже, надеюсь, буду Шелестова! — ответила я, смеясь.

В церкви было людно, но это были не те любопытные стервятники, что ждали нашего падения. Здесь собрались наши люди. Весь штат «Света Петербурга»: типографские рабочие в вычищенных сюртуках, мальчишки-разносчики газет, по случаю торжества пригладившие свои вихры. Графиня Боровицкая, сиявшая от осознания своей роли в нашей судьбе. И, конечно, мой отец. Платон Сергеевич вёл меня к алтарю, вытирая глаза платком, и его гордость за меня была ощутима почти физически.

Николай пришёл под руку с Глафирой Ложкиной. Она выглядела на удивление достойно: скромная, тихая, с ясными глазами, в которых читалась неподдельная любовь к моему, не сводящему с невесты влюблённого взгляда братцу. Их свадьба была назначена на весну, и Коко, вопреки моим опасениям, вёл себя как настоящий джентльмен.

Похоже, купеческая обстоятельность Глафиры стала тем самым якорем, который был так необходим его мечущейся душе.

Когда Евгений взял меня за руку перед священником, всё остальное перестало существовать. Его ладонь была горячей и надежной. В этот миг я поняла, что все сплетни, все суды и долги стоили этой минуты тишины и уверенности.

— В горе и в радости? — спросил он одними глазами.

— В горе и в радости, — безмолвно ответила я.

Свадебный обед в нашем доме был шумным и весёлым. Генерал Почечуев-Задунайский, уже официально считавшийся «добычей» Елены Карловны, хотя сам он думал ровно наоборот, произносил бесконечные тосты, поминая суворовские походы и сравнивая наш союз с союзом пушки и лафета.

Елена Карловна сидела рядом, загадочно улыбаясь, и лишь изредка бросала на меня понимающие взгляды. Она получила своего генерала, а я — свою свободу. В разгар веселья, когда мы с Евгением, наконец, смогли уединиться в небольшой нише у окна, я взяла его за руки.

— Евгений, я долго думала... О детях. О Володе и Кате. Тётушка Марья Степановна — прекрасная женщина, но им нужен дом и родители рядом. Давай заберём их к нам? Сюда, в дом отца. Здесь столько места, а я смогу видеть их каждое утро, заниматься с ними, пока ты в разъездах. Отец будет счастлив — он уже скучает по детскому смеху.

Евгений на мгновение замешкался. Я видела, как по его лицу пробежала тень, тень мужской гордости. Он, Шелестов, потомственный дворянин, будет жить в доме тестя? Это было почти вызовом его независимости.

— Лиза, я... — он замялся, глядя на веселящихся гостей. — Жить на хлебах у тестя... Петербург и так судачит о моём «корыстном» интересе к твоей газете. Если я перееду к вам, Столпянский захлебнётся желчью от восторга.

Я мягко улыбнулась и сжала его пальцы.

— Евгений, дорогой мой. Мы с тобой люди с настолько «ужасной» репутацией в глазах этого света, что одним слухом больше или меньше — какая разница? Мы с тобой — оплот греха и вольнодумства, помнишь? Так давай же пользоваться этим! Детям будет здесь лучше, а мнение Аркадия теперь волнует меня не больше, чем прошлогодний снег.

Евгений посмотрел на меня, потом на моего отца, который как раз в этот момент что-то оживленно объяснял маленькому Володе, и его лицо разгладилось. Он рассмеялся — легко и искренне.

— Ты права, Лизавета Платоновна. Твоя логика, как всегда, убийственна. Хорошо, мы переедем. Но! — он поднял палец, становясь серьезным. — Пообещай мне одно. Как только мы окончательно встанем на ноги и долги превратятся в легенду, мы построим свой особняк. Я обещаю тебе: в нём будет не только детская и сад, но и отдельное крыло под редакцию. Настоящее современное здание для нашей газеты в центре города, чтобы тебе больше не приходилось ежедневно трястись на окраину. Ты будешь издательницей, у которой рабочий кабинет находится в десяти шагах от спальни.

— Свой дом и своя газета под одной крышей? — я зажмурилась от удовольствия. — Это звучит как самая прекрасная сказка, которую я когда-либо слышала.

Мы вернулись к гостям. Синицын в этот момент как раз что-то горячо шептал Софье, и она, раскрасневшаяся и смущенная, согласно кивала. Николай и Глафира обсуждали будущие меню их семейных обедов. А где-то в углу Аристарх Саввич уже разворачивал карту Европы, объясняя нотариусу, почему именно он должен был командовать парадом на Сене.

Мир был несовершенен, Петербург по-прежнему был полон сплетен. Но в эту ночь, глядя на мужа и на спящих детей, пригревшихся после праздника в креслах, я знала: это наша жизнь, которую мы отстояли. И впереди у нас было бесконечное счастье.

Когда шум поздравлений стал казаться далеким прибоем, а звон хрусталя внизу — лишь отголоском прожитого дня, Евгений осторожно коснулся моего плеча. Этот жест, едва заметный для окружающих, стал для нас безмолвным сигналом. Мы незаметно выскользнули из залы, оставив гостей во власти веселья, генеральских тостов и восторженных планов поручика Синицына.

Нас окутала благословенная тишина, прерываемая лишь уютным потрескиванием поленьев в каминах, когда тяжёлая дубовая дверь спальни закрылась, отсекая весь остальной мир с его тиражами, интригами и сплетнями. Я вдруг почувствовала, как по телу разливается странная благоговейная дрожь. Евгений подошел ко мне не сразу.

Он замер у окна, вглядываясь в заснеженный сад, залитый призрачным лунным светом. Потом медленно обернулся. В любимых глазах не было торжества победителя или пылкой страсти юнца. Там светилась такая бездонная тихая нежность, от которой у меня перехватило дыхание.