Безупречная репутация (СИ) - Брай Марьяна

Мы больше не были обязаны оглядываться на сроки, объёмы или милостивое одобрение «инвесторов». Мы были свободны.

Контора нотариуса встретила нас удушливым теплом натопленных печей и скрипом перьев. Аркадий явился не один — притащил с собой Даниила. Я видела, как Столпянский-старший победоносно обвёл взглядом присутствующих, явно рассчитывая, что сцена нашего совместного появления в официальном месте добавит дров в костёр затухающих сплетен.

Он хотел, чтобы нас снова увидели вместе, чтобы тень «того самого вечера» легла на мой новый статус невесты Шелестова. Мой отец Платон Сергеевич, держался с ледяным достоинством мудрого царя зверей. Он даже не взглянул на Аркадия, когда тот вальяжно расположился в кресле.

— Ну что ж, Лизавета Платоновна, — проскрипел Столпянский, кривя губы в подобии улыбки. — Не ожидал, признаться. Ваша авантюра с генералом принесла плоды быстрее, чем я предполагал.

Я молча выложила бумаги на стол. Нотариус заскрипел пером, заверяя возврат долга. А когда он объявил, что долг полностью погашен, и Платон Сергеевич Второй долгов или каких-либо обязательств, связанных с ними, не имеет, мне показалось, что воздуха стало очень много. Отец заметно расслабился и взглянул на меня такими затуманенными глазами, что я чуть не расплакалась.

В этот момент Даниил, который всё это время стоял у окна, бледный и осунувшийся, решительно шагнул ко мне. Его вид был настолько виноватым, что мне на секунду стало его почти жаль. В нём не было яда дяди — лишь слабость и растерянность.

— Лизавета Платоновна, умоляю, выслушайте, — начал он тихим сорванным голосом, игнорируя тяжёлый взгляд Аркадия Павловича.

— Я... я клянусь вам честью, всё, что произошло в том доме... Меня опоили чем-то. Я не помню, как оказался там. Всю правду об этой гнусной постановке я узнал гораздо позже... когда замять было уже невозможно.

Я посмотрела в его полные страдания глаза и вздохнула. Гнев давно перегорел, осталась лишь усталость.

— Я поняла это почти сразу, Даниил. И винить мне стоит не только вашего дядю, но и себя. Если бы я не забыла о том письме, если бы не была так самонадеянна, мы могли бы этого миновать.

Даниил вдруг схватил меня за руку, заставив нотариуса вскинуть голову. — Я готов отвечать за свои слова перед кем угодно, Лизавета Платоновна! — воскликнул он, и в его голосе впервые зазвенела сталь. — Подавайте на моего дядю в суд. Ваша честь будет официально очищена. Я подтвержу каждое слово. Используйте моё письмо как улику. Я пойду свидетелем, я расскажу всё: как готовилась ловушка, как нанимались люди... Я всё подтвержу под присягой!

В комнате повисла звенящая тишина. Аркадий Павлович медленно встал, его лицо пошло багровыми пятнами.

— Нет, Даниил, — мягко, но твердо ответила я, высвобождая руку. Мы разговаривали во всеуслышание, и я понимала, что паренёк пытается хоть как-то помочь мне, обелить меня на виду у всех. Но он сейчас сильно рисковал.

— Я не приму этой жертвы. Вам после такого процесса в Петербурге жизни не будет. Семья уничтожит вас быстрее, чем суд вынесет решение. Моя репутация теперь принадлежит мне и моему будущему мужу, и мы сами о ней позаботимся.

Я посмотрела на Столпянского-старшего. Он смотрел на меня с ненавистью. Но в этой ненависти я читала признание моего триумфа. Его поражения. Я забрала копию расписки о погашении долга.

— Мы свободны, папа, — сказала я, поворачиваясь к выходу. — Пойдём. Нас ждёт прекрасная жизнь и много интересной работы. А ещё, думаю, стоит конкретнее описать наличие на мануфактуре господина Столпянского новых станков.

***

Для нас не был неожиданностью шёпот, который теперь сопровождал каждый наш шаг по натёртому до зеркального блеска мрамору широкой лестницы особняка графини Боровицкой.

Когда мы с Евгением Александровичем вошли в бальную залу, музыка, казалось, споткнулась на полутакте. Скрипки взвизгнули и затихли, а шёлковые веера в руках дам замерли в двусмысленной полупозиции, напоминая застывших бабочек. Сотни глаз, жадных до чужого падения, впились в нас. Они выискивали в моей осанке хотя бы тень позора, а в его прямом, уверенном взгляде — малейший признак раскаяния за «похищенную» жизнь его «несчастной» жены. Именно об этом Аглая твердила на каждом углу.

На мгновение воцарилась та самая жуткая тишина, которая в высшем свете предшествует либо окончательному изгнанию, либо оглушительному триумфу. Но тут из плотного кольца шепчущихся гостей, словно флагманский корабль, выплыла сама графиня Боровицкая.

Бриллиантовое колье на её шее не могло затмить сияния её торжествующей, почти хулиганской улыбки. Она подошла к нам стремительно, на виду у всех, взяла меня за обе руки и громко, на всю залу, так, чтобы эхо улетело в самые дальние углы буфета, произнесла:

— Лизавета Платоновна, Евгений Александрович! Ну, наконец-то! Мои драгоценные друзья, я места себе не находила, так ждала вашего приезда. Пойдёмте же скорее, я обязана представить вас французскому послу. Он в полном восторге от вашей последней статьи о светских нравах!

Эта фраза, брошенная с царственной небрежностью хозяйки положения, сработала как магическое заклинание, снимающее проклятие. Лёд тронулся с таким грохотом, что его, верно, слышно и за городом.

Те самые дамы, что ещё вчера в кондитерской сужали глаза и поджимали губы при одном упоминании моего имени, теперь буквально выстраивались в очередь, чтобы выразить своё почтение. Заискивающие улыбки, приторные комплименты и внезапно проснувшаяся «верная дружба» посыпались на нас благодатным дождём.

Я на секунду придвинулась ближе к Евгению, ощущая тепло его плеча, и тихо, едва шевеля губами, шепнула:

— Посмотри на этот парад лицемерия, Евгений. Пройдёт всего пара месяцев, и даже те, кто яростно поливал нас грязью, будут защищать нашу репутацию в салонах так страстно, словно это их личное, выстраданное годами мнение. Память у света коротка, когда на горизонте маячит приглашение к Боровицкой и дружба с успешным издателем.

Евгений только крепче сжал мою ладонь под прикрытием рукава, и в его глазах блеснул огонек спокойной гордости. Мы победили всех на их же поле.

Параллельно с этим светским фарсом наше «генеральское» предприятие выходило на финишную прямую, превращаясь в настоящий шедевр закулисной дипломатии.

Весь Петербург, затаив дыхание и вооружившись лорнетами, ждал продолжения нашего «сериала» на страницах газеты, но живое явление главных героев в свет вызвало эффект разорвавшейся бомбы.

Мы с Еленой Карловной работали над планом финала, как два искушённых полководца перед решающей битвой. Мы твёрдо решили оставить Аристарха Саввича в полном девственном неведении о нашем договоре. Пусть старик свято верит, что это он — великий завоеватель женских сердец. Что это его природная харизма, зычный голос и звон орденов сразили неприступную и сказочно богатую вдову наповал.

Мы решили сделать вид, что Елена — просто одна из претенденток, которая «случайно» оказалась лучшей. Пусть финал проекта станет для главного участника его собственным триумфальным выбором. О, как мы смеялись с Еленой в её роскошной гостиной, когда вспоминали вечер их первого «официального» знакомства в одной из лучших рестораций города!

План был тонок: генерал ждал там одну из «номинанток», которую я якобы подобрала для финального тура.

— Лиза, душенька, вы бы только видели его лицо! — Елена Карловна, эта сотканная из тумана и выкованная из стали женщина вытирала слёзы искреннего смеха тончайшим кружевным платком. — Он сидел за лучшим столиком, расправив свои пушистые усы так широко, что они едва не задевали соседей. Он был готов инспектировать, критиковать и покровительствовать. И тут вхожу я. В своем лучшем жемчужно-сером шёлке. Медленно, с достоинством снимаю перчатки прямо перед его носом и просто смотрю ему в глаза. Мой бог, Лиза, он чуть не проглотил собственный язык вместе с внушительным куском запечённой осетрины!

— Неужели наш грозный покоритель Измаила потерял дар речи? — сквозь хохот спросила я, до мелочей представляя эту картину.