Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович

Я чувствовал клубок противоречивых эмоций, каждая из которых тянула в свою сторону, создавая внутренний конфликт, который не разрешался, а только усиливался с каждым днём, проведённым в поселении.

Вина давила тяжело, постоянно, не отпуская ни на минуту, даже когда я пытался отвлечься наблюдениями за жизнью племени или разговорами с отцом. Она страдает из-за меня — не из-за моих конкретных действий, не из-за того, что я сделал или не сделал. Из-за самого факта моего существования в том виде, в каком оно сложилось. Из-за выбора, который сделал Роберт, забрав меня из племени. Логически, рационально я понимал, что не виноват, что решения принимались взрослыми людьми, имеющими на то право, что альтернатива была бы хуже для всех. Но эмоционально вина была реальной, физически ощутимой, мешала дышать полной грудью.

Жалость была искренней и глубокой, потому что невозможно было смотреть на одинокую женщину, которая живёт в окружении семей, не имея своей, которая каждый день просыпается с мыслью о сыне, который далеко, которая получает раз в месяц тушу оленя и короткие письма, которые ей читают вслух, потому что сама она не умеет. Ей одиноко среди толпы, изолирована не физически, но эмоционально, потому что статус матери полукровки делает её изгоем в определённом смысле, женщиной, которую уважают, но с которой не хотят сближаться.

Благодарность была тоже реальной, потому что она дала мне жизнь — выносила девять месяцев, родила, несмотря на риски, которые полукровные дети представляют для великанш, отпустила ради моего блага, хотя это разрывало её сердце. Это был дар, жертва, акт любви, который заслуживал признания, уважения, благодарности, даже если я не мог ответить взаимной любовью.

Но любви не было, даже тех чувств, которые я испытывал к Роберту — тёплых, спокойных, глубоких, основанных на этих месяцах совместной жизни, доверии, привязанности, выработанной ежедневным взаимодействием. Фридвульфа была биологической матерью, давшей мне половину генов и магии, но не той женщиной, кого я мог назвать мамой в полном эмоциональном смысле этого слова. Она была чужой, несмотря на три дня близости, несмотря на её усилия, несмотря на моё желание чувствовать иначе.

Стыд за отсутствие любви грыз изнутри, заставлял чувствовать себя плохим сыном, неблагодарным человеком, тем, кто не оправдывает ожиданий, предаёт доверие. Я хотел любить её, хотел чувствовать связь, тепло, привязанность, которые должны быть между матерью и сыном согласно всем книгам, всем историям, всем культурным нормам. Но не мог, потому что чувства не контролируются волей, не возникают по команде разума, не подчиняются логике и долженствованию. И от этого осознания было стыдно, словно я был дефектным, неспособным к нормальным человеческим эмоциям.

Облегчение было самым постыдным из всех чувств, потому что признаться в нём даже самому себе было трудно. Тайное, скрытое, но реальное облегчение от того, что я не живу здесь постоянно, что через несколько дней уеду, вернусь в свой мир, к своей привычной жизни, где не нужно терпеть постоянные объятия, спать на жёсткой подстилке из листьев, есть пресную кашу и жареное мясо без специй, чувствовать на себе недоверчивые и презрительные взгляды племени. Облегчение от того, что эта пытка близостью с чужим человеком скоро закончится, и я смогу дышать свободно, жить без постоянного чувства вины и неловкости.

Я был плохим сыном, знал это, признавал, но изменить ситуацию не мог, потому что изменения требовали чувств, которых не было, и притворяться дальше становилось всё труднее с каждым днём, с каждым разговором, с каждым объятием.

Глава 26. Перед ритуалом

Дни, проведенные в поселении великанов научили меня одному простому и болезненному факту: племя меня не принимало и не собиралось принимать, несмотря на все подарки, которые привёз отец, несмотря на присутствие матери, которая защищала меня как львица львёнка, несмотря на то что половина моей крови была великаньей. Для них я оставался чужаком, полукровкой, предателем, который выбрал мир магов вместо мира своих родственников и предков.

Враждебность племени не была абстрактной — она имела конкретные лица. Особенно агрессивно настроены были молодые охотники — мужчины в расцвете сил, для которых физическая мощь и чистота великаньей крови были основой мировоззрения. В их глазах примесь крови человеческого мага делала меня неполноценным, слабым, почти нежизнеспособным калекой. В их жестокой иерархии, построенной на силе, такой полукровка занимал самое низшее место. Их психология была проста: слабому нужно указать его место, а еще лучше — избавить от мучений, прекратив его противоестественное существование. И от этой участи меня спасало лишь то, что я был еще ребенком, и то, что за моей спиной стояли Фридвульфа и отец.

Особенно агрессивно настроены были молодые охотники — мужчины в расцвете сил, между двадцатью и сорока годами, для которых сила и здоровье были не просто словами, а основой мировоззрения, критериями, по которым они оценивали себя и других. Среди них выделялся Торольд, свирепый гигант ростом под шесть метров, с выделяющимися из всего племени длинными рыжими волосами и бородой. В его глазах горела неприкрытая ненависть к магам и всему, что с ними связано. Он видел в нас угрозу древним традициям, а во мне — живое воплощение предательства. Полукровка, живущий с магом, не говорящий на его языке — я был для него хуже врага.

На второй день нашего пребывания я пошел к ручью набрать воды. Торольд, словно поджидая, вышел мне навстречу и загородил дорогу.

— Luttilaz. Swakaz. Ne ainaz risiz (Маленький. Слабый. Не великан), — прорычал он на своем гортанном наречии. Слов я не понял, но тон был предельно ясен.

Он с силой толкнул меня в грудь. Не на полную мощь — это была проверка, а не нападение. Я пошатнулся, но устоял. Великанья кровь во мне закипела, инстинкт требовал ответить, броситься в драку, доказать свою силу. Или же воспользоваться артиллерией в виде отца. Но разум взрослого мужчины холодно остановил этот порыв. Драка — худшее, что я мог сделать. Это озлобило бы все племя. Сглотнув унижение, я опустил взгляд и молча обошел его стороной. Снова повторилась попытка вывести меня на конфликт, только теперь от еще более взрослого гиганта. И даже по тому же самому примитивному сценарию, но я снова постарался избежать его. Ничего хорошего из него бы не вышло.

В этот момент я услышал, как за моей спиной дрогнула земля. Фридвульфа, видевшая эту сцену, неслась к нам. Она встала между мной и Торольдом, заслонив меня своим огромным телом, и издала низкий, угрожающий рык, обнажив клыки. Торольд отступил. Он был силен, но связываться с Фридвульфой, одной из самых уважаемых и сильных женщин в племени, он не решился. С презрением сплюнув на землю, он развернулся и ушел. Дежавю.

Мать тут же обняла меня, осматривая, все ли в порядке. Я чувствовал благодарность за ее защиту, и в то же время — жгучий стыд за то, что не смог постоять за себя сам, за ситуацию в целом. И еще я остро осознал пропасть между нами: она была готова драться за меня насмерть, а я все еще видел в ней чужую женщину.

Этот инцидент лишь еще больше усилил общую атмосферу враждебности. Теперь, куда бы я ни шел, меня провожали косые взгляды. Охотники перешептывались, показывая на меня. Кто-то мог демонстративно сплюнуть, когда я проходил мимо. Дети, подражая взрослым, швыряли в меня мелкими камешками и с хохотом убегали. Женщины просто отворачивались, делая вид, что меня не существует.

Я чувствовал себя изгоем. Не своим, не принятым. Лишь мать и отец были моим щитом в этом море неприкрытой неприязни. Напряжение росло с каждым часом, и я с ужасом и одновременно с нетерпением ждал, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы уехать.

Вечер третьего дня наступил быстрее, чем я ожидал, словно время, уставшее от медленного течения предыдущих двух дней, решило ускориться, приблизив неизбежное. Полная луна поднималась над горизонтом, ещё не достигшая зенита, но уже видимая сквозь ветви деревьев, окружающих поселение, — большая, яркая, почти белая, излучающая холодный свет, который заставлял тени становиться чётче, глубже, казаться живыми.