Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович

Я не мог двигаться, тело было парализовано, не слушалось команд разума, лежало неподвижно в этом кошмарном лесу, где каждая секунда растягивалась в вечность. Не мог кричать, горло было сдавлено невидимой рукой, голос застрял внутри, не находя выхода. Мог только смотреть, чувствовать, страдать, ожидая, когда это закончится, когда я проснусь или умру, или что-то ещё произойдёт, что вырвет меня из этого ада.

Время в магическом сне не существовало. Секунды могли быть часами, часы — мгновениями, невозможно было определить, сколько я уже здесь, сколько осталось до пробуждения, будет ли вообще пробуждение или это состояние станет вечным, ловушкой, из которой нет выхода.

Где-то на краю сознания я чувствовал, что это часть ритуала, что шаман намеренно погрузил меня в этот кошмар, чтобы… зачем? Проверить? Очистить? Найти что-то внутри меня, что скрыто в обычном состоянии? Я не знал, не понимал, мог только терпеть, ждать, надеяться, что отец рядом, что он не даст шаману зайти слишком далеко, что когда придёт время — он вытащит меня обратно, в реальность, в жизнь, в безопасность.

Пробуждение пришло не постепенно, не плавно, как обычно, когда сознание медленно всплывает из глубин сна, проходя через слои дрёмы, полусна, полубодрствования. Оно было резким, насильственным, вырывающим из тьмы магического сна обратно в реальность без подготовки, без возможности адаптироваться.

Меня трясли. Сильно, грубо, большие руки схватили за плечи и тряхнули так, что голова запрокинулась назад, потом вперёд, шея хрустнула от резкого движения. Сознание было мутным, затуманенным остатками снотворного, которое всё ещё действовало, хотя и слабее, чем раньше. Мысли были вязкими, медленными, формировались с трудом, рассыпались, не успев оформиться до конца. Тело не слушалось — руки и ноги были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, каждое движение требовало сил, которых у меня не было.

Я открыл глаза с трудом, веки сопротивлялись, словно склеенные, и первое, что увидел, было огромное лицо, нависающее надо мной на расстоянии нескольких сантиметров. Грунвальд, вождь племени, смотрел на меня своим единственным зрячим глазом, второй, мутный и слепой, направлен куда-то в сторону. Лицо, изрезанное шрамами, морщинами, покрытое пятнами старости, было непроницаемым, выражение серьёзным, почти суровым.

Он говорил что-то, голос низкий, гулкий, но я не понимал слов — в ушах стоял гул, шум, похожий на шум прибоя или ветра в деревьях, который заглушал все остальные звуки, делая их неразборчивыми, превращая в бессмысленный набор вибраций. Только интонация доходила — приказ, команда, требование подчиниться, встать, идти.

Вождь перестал трясти меня, вместо этого схватил за руку — огромная ладонь обхватила моё предплечье полностью, пальцы сомкнулись, сжимая так сильно, что кости заскрипели, но не сломались. Он поднял меня одним движением, легко, словно я был не ребёнком весом в десятки килограммов, а тряпичной куклой, лишённой веса и массы. Ноги оторвались от земли, повисли в воздухе, потом опустились обратно, но не устояли, подогнулись, и только хватка вождя удержала меня от падения.

Грунвальд не ждал, пока я смогу идти самостоятельно, восстановлю координацию или хотя бы поймаю равновесие. Он просто начал двигаться, держа меня за руку в великаньей хватке, из которой невозможно было вырваться, даже если бы у меня были силы и желание. Тащил через поселение, и мои ноги волочились по земле, ступни цепляли камни, корни, неровности, оставляя царапины и ссадины, которые я чувствовал смутно, как через толстый слой ваты.

Я пытался сопротивляться инстинктивно, дёргался, напрягал мышцы, пытался вырвать руку, но это было бесполезно, как пытаться сдвинуть гору или остановить реку. Вождь даже не замечал моих попыток, продолжал идти размеренно, уверенно, каждый шаг отдавался вибрацией в земле, которую я чувствовал даже через спутанное сознание.

Голос не работал. Я хотел кричать, звать отца, требовать объяснений, просить отпустить, но из горла вырывался только хрип, слабый, жалкий, который терялся в общем шуме поселения, в треске костра, в дыхании великанов, которые начали собираться, привлечённые началом ритуала.

Когда мы подошли к центральному кострищу, я увидел, что всё племя уже собралось, образуя плотный круг вокруг огромного костра, который разожгли до таких размеров, каких я не видел за все три дня пребывания здесь. Пламя поднималось метров на пять, может быть, выше, языки огня лизали воздух, искры взлетали к небу, гасли, уступая место новым. Жар был настолько сильным, что я почувствовал его даже сквозь остатки снотворного, даже на расстоянии десяти метров от костра, где вождь меня остановил.

Лица великанов были в тенях, освещены снизу пламенем, что делало их черты искажёнными, странными, почти демоническими. Глаза блестели в свете огня, отражая пламя, казались горящими изнутри. Тени танцевали на лицах, на телах, на земле, создавая иллюзию движения, жизни, которая существовала отдельно от самих великанов.

Луна висела прямо над головой, достигла зенита, полная, яркая, огромная, излучающая холодный серебристый свет, который контрастировал с тёплым оранжевым светом костра. Два источника света — один земной, горячий, живой, другой небесный, холодный, мёртвый — смешивались, создавая странную атмосферу, в которой реальность казалась зыбкой, неустойчивой, готовой в любой момент сдвинуться, открыв что-то, что обычно скрыто.

Звуки окружали меня со всех сторон — треск костра, постоянный, монотонный, успокаивающий и пугающий одновременно. Дыхание великанов, тяжёлое, медленное, синхронизированное, словно племя дышало как единый организм.

Отец и мать. Я нашёл их взглядом почти сразу — Роберт и Фридвульфа стояли вместе у края круга, не в центре, не рядом с вождём, но на видном месте, где могли наблюдать за всем происходящим. Отец был напряжён, лицо бледное, губы поджаты, брови сдвинуты. Страх и напряжение читались в глазах, но он сдерживался, контролировал себя, не давая эмоциям вырваться наружу, показать слабость перед племенем, которое такого не прощало.

Когда наши взгляды встретились, он кивнул мне, и губы его зашевелились, формируя слова, которые я не слышал, но читал по губам: "Всё будет хорошо." Обещание, заклинание, молитва — всё вместе. Рука его покоилась в кармане, где лежала палочка, готовая к действию, если ситуация выйдет из-под контроля, если шаман зайдёт слишком далеко, если моя жизнь окажется под угрозой.

Фридвульфа плакала открыто, не стесняясь, не пытаясь скрыть слёзы, которые текли по щекам, капали с подбородка на землю, оставляя влажные пятна в пыли. Руки её были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели, ногти впивались в ладони, возможно, до крови. Она сделала шаг вперёд, инстинктивно двигаясь ко мне, желая подбежать, забрать, защитить, но вождь поднял руку — жест, властный, не допускающий ослушания. Фридвульфа замерла, остановилась, подчинилась, хотя каждая клетка её тела сопротивлялась, требовала действия. Оставалась на месте, страдая, наблюдая, бессильная изменить то, что происходит.

Страх захлестнул меня волной, такой сильной, что на мгновение всё остальное исчезло, оставив только первобытный, животный ужас перед неизвестностью, перед беспомощностью, перед тем, что могут сделать с тобой другие, когда ты не можешь сопротивляться. Что они делают? Зачем меня тащат к костру? Убьют? Принесут в жертву каким-то древним богам, которых почитают великаны? Изуродуют в каком-то варварском обряде инициации? Мысли метались, каждая страшнее предыдущей, рисуя картины, которые заставляли сердце биться быстрее, дыхание становиться поверхностным, прерывистым.

Беспомощность была почти такой же мучительной, как страх. Я не мог двигаться нормально, тело не слушалось, мышцы были ватными, координация нарушена. Не мог сопротивляться физически, потому что вождь был в десятки раз сильнее, а снотворное всё ещё циркулировало в крови, отравляя, замедляя реакции. Не мог кричать, потому что голос не работал. Не мог бежать, потому что ноги не держали. Был полностью во власти других, зависел от их милости, их решений, их намерений, которые мне не объяснили, не дали согласиться или отказаться.