Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович

Атмосфера была напряжённой, почти осязаемой, словно воздух стал плотнее, давил на плечи, затруднял дыхание. Все знали, что сегодня ночью произойдёт ритуал, все слышали от шамана или через цепочку слухов, что маленький полукровка, сын Фридвульфы, пройдёт через древний обряд, который не проводился в племени уже много лет. Любопытство смешивалось с настороженностью, интерес с недоверием, желание увидеть со страхом перед тем, что может пойти не так.

Племя собралось к ужину раньше обычного, ещё до захода солнца, когда небо только начинало окрашиваться в оранжевые и розовые тона. Центральный костёр разгорелся ярче, поленья подбрасывали чаще, пламя поднималось высоко, освещая лица собравшихся великанов, которые садились кругом, занимая привычные места, переговариваясь тихо, бросая взгляды на меня, на отца, на мать, которая сидела между нами, держа меня за руку крепко, словно боялась, что если отпустит — я исчезну.

Еда была обычной на первый взгляд — жареное мясо, оставшееся от вчерашней разделки, густая каша из ячменя, яблоки, принесённые из садов, вода в деревянных кружках. Женщины раздавали порции на больших деревянных тарелках, вырезанных из цельных кусков дерева и отполированных временем и использованием. Фридвульфа взяла три тарелки, принесла нам, поставила перед каждым.

Я смотрел на свою тарелку и сразу заметил, что еда выглядит немного иначе. Не сильно, не так, чтобы это бросалось в глаза постороннему наблюдателю, но достаточно, чтобы я, который уже два дня ел одно и то же, заметил разницу. Мясо было того же цвета, той же текстуры, но на нём были какие-то вкрапления — мелкие, зеленоватые, словно травы, которые посыпали сверху или смешали с жиром при жарке. Каша тоже выглядела чуть темнее обычного, с каким-то блеском, который не был характерен для простой ячменной каши на воде.

Я взял кусок мяса, откусил, начал жевать. Вкус был странным, не горьким и не солёным, просто… другим, непривычным, заставляющим задуматься о том, что именно я ем. Сладковатый привкус, как от мёда, смешанного с чем-то травянистым, землистым, который оставался на языке после глотания. Не противный, но и не приятный, скорее нейтральный, но настораживающий своей необычностью.

Я повернулся к отцу, который сидел справа от меня, жуя свою порцию без видимого дискомфорта, и спросил тихо, чтобы не привлекать внимание племени:

— Папа, это… это нормально? Еда какая-то странная на вкус.

Роберт поднял брови, посмотрел на мою тарелку, потом на свою, взял кусок своего мяса, попробовал, прожевал медленно, оценивая. Потом покачал головой:

— Моя еда обычная, ничего особенного. Твоя отличается?

Я кивнул, протягивая ему свою тарелку. Он взял кусок мяса с неё, понюхал, попробовал, и лицо его стало серьёзным, брови сдвинулись. Он посмотрел на Фридвульфу, которая сидела слева от меня, наблюдая за нами с напряжённым выражением лица.

— Фридвульфа, — сказал он на древнегерманском, медленно, с акцентом, но понятно, — Hví er matr hans annarr? Почему его еда другая?

Мать кивнула, не отрицая, не пытаясь скрыть очевидное. Ответила коротко, голосом, в котором звучала смесь тревоги и покорности перед неизбежным:

— Seiðmaðrinn bauð. Til blóts. Шаман велел. Для ритуала.

Отец молчал несколько секунд, переваривая информацию, потом кивнул медленно, принимая. Посмотрел на меня, положил руку на плечо, сжал успокаивающе:

— Это нормально, Рубеус. Одноглазый добавил травы, которые помогут тебе во время ритуала. Они безопасны, он знает, что делает.

Слова должны были успокоить, но не успокоили полностью. Что за травы? Что они делают? Почему никто не спросил моего согласия, не объяснил заранее? Но выбора не было. Отказаться от еды означало бы оскорбить шамана, сорвать ритуал, потратить впустую все три дня ожидания и подготовки.

Я продолжил есть, заставляя себя глотать каждый кусок, запивать водой, которая тоже казалась немного сладковатой, хотя это могло быть просто внушением, эффектом ожидания.

Через десять, может быть, пятнадцать минут после того, как я доел последний кусок мяса и последнюю ложку каши, я почувствовал изменения. Сначала лёгкое головокружение, почти незаметное, словно земля под ногами качнулась, хотя я сидел неподвижно. Потом тяжесть в веках, которая нарастала с каждой секундой, заставляя глаза закрываться помимо воли, несмотря на попытки держать их открытыми.

Голова начала кружиться сильнее, мир вокруг размывался, терял чёткость, звуки становились приглушёнными, словно я слушал их через толстый слой воды или ваты. Лица великанов, сидящих вокруг костра, превращались в пятна, цвета сливались, пламя костра казалось медленным, растянутым во времени.

Я попытался сопротивляться, напрячь волю, заставить тело подчиниться разуму, остаться в сознании, не поддаться действию трав, которые шаман подмешал в еду. Страх пробудился острый, почти панический — что будет, когда я потеряю сознание? Что со мной сделают? Что, если ритуал пойдёт не так, если я не проснусь, если травы окажутся слишком сильными или шаман ошибётся в дозировке?

Роберт был рядом, я чувствовал его присутствие, хотя уже не видел лица чётко. Рука его легла на моё плечо, голос звучал близко, тепло, успокаивающе, хотя слова доносились как сквозь туман:

— Не бойся, Рубеус. Я с тобой. Я не оставлю тебя. Всё будет хорошо, обещаю.

Я цеплялся за эти слова, за обещание, которое он давал, пытаясь верить, что всё действительно будет хорошо, что отец не позволит ничему плохому случиться, что шаман знает, что делает, что ритуал пройдёт успешно, и я проснусь целым, здоровым, может быть, даже лучше, чем был до этого.

Но сознание уже плыло, ускользало, растворялось в тёмной вязкой массе, которая поглощала мысли, чувства, ощущения. Последнее, что я увидел перед тем, как тьма окончательно поглотила меня, было лицо матери — Фридвульфы, которая смотрела на меня с такой тоской и страхом, что сердце сжалось от боли. Слёзы текли по её щекам, блестели в свете костра, капали на колени, на землю, и она не вытирала их, не пыталась скрыть, просто сидела и плакала, провожая сына в неизвестность, из которой он может и не вернуться.

Я хотел сказать ей что-то, успокоить, обещать, что вернусь, но язык не слушался, губы не двигались, и тьма накрыла меня окончательно, утянув в глубины сна, который был не обычным, не естественным, а магическим, навязанным, созданным травами шамана и его волей.

Сон был странным, не похожим на те, что я видел раньше, даже на те кошмары, которые иногда мучили меня после особенно тяжёлых дней или волнующих событий. Это было нечто другое, более глубокое, более реальное в своей нереальности, словно я провалился не в подсознание, а в какое-то иное измерение, где законы обычного мира не работали, а правили другие силы, древние и непонятные.

Я видел лес — тёмный, бесконечный, простирающийся во все стороны без границ и краёв. Деревья были огромными, стволы толстыми, как башни, кроны терялись где-то высоко в темноте, которая не была ночью, а была скорее отсутствием света, абсолютной чернотой, в которой не различались детали, только силуэты, тени, намёки на формы.

Глаза появлялись в темноте — огромные, светящиеся, каждая пара разного цвета и размера. Жёлтые, как у волков. Красные, как у чего-то демонического. Зелёные, холодные, змеиные. Белые, мёртвые, смотрящие сквозь, не видя, но всё же наблюдающие. Они окружали меня, приближались, отдалялись, мигали, гасли, появлялись снова в других местах.

Голоса звучали отовсюду и ниоткуда одновременно — шёпот, едва различимый, но навязчивый, проникающий в уши, в голову, в мысли. Рычание, низкое, угрожающее, заставляющее волосы вставать дыбом, кожу покрываться мурашками. Слова, которые я не мог разобрать, язык, которого не знал, но который казался знакомым на каком-то глубинном, инстинктивном уровне.

Руки тянулись из темноты — тонкие, длинные, с пальцами, заканчивающимися когтями. Хватали за одежду, за руки, за ноги, тянули в разные стороны, пытались разорвать, растащить на части. Толстые, мощные руки, великаньи, давили, душили, сжимали так, что кости трещали. Маленькие детские ручки цеплялись, царапали, оставляли следы на коже, которые горели, хотя это был всего лишь сон.