Голос её дрожал всё сильнее, слова сыпались быстрее:
— Никто не побежал ко мне, не попытался остановить кровь, не закричал, не сделал ничего. Будто я не их сестра, не племянница. Просто неудобная проблема, которая решается сама собой. Вчера меня хотели выдать замуж за принца, а сегодня меняют на другую куклу. Эта сломалась.
Я нахмурилась, врачебный инстинкт включился автоматически:
— Они были в шоке, Мелисс. Люди не всегда действуют разумно, когда случается что-то страшное, мозг отключается, включается ступор, это нормальная защитная реакция.
24. Я расторгаю помолвку с принцем
Мелисс покачала головой резко, волосы качнулись, закрыли лицо на мгновение:
— Нет. Это не был шок. Я знаю свою семью. Они просто не побежали, потому что не хотели, не сочли нужным рисковать чем-то ради меня.
Она посмотрела на меня прямо, без всяких масок:
— А ты побежала. Не думая ни секунды. Хотя я невеста твоего принца, хотя логика подсказывала тебе, что моя смерть решит все твои проблемы разом.
Я выдохнула, почувствовала, как усталость накатывает новой волной:
— Ты бы сделала то же самое на моём месте.
Мелисс рассмеялась так горько, что мне стало не по себе:
— Нет, Индара. Я бы не стала. Я бы подумала сначала: зачем? Что мне это даст? Кто она мне? Какая мне выгода? А потом, может быть, побежала бы, если бы польза перевесила риск.
Я смотрела на неё долго, видела боль в глазах, разочарование в себе, в семье, в мире, который оказался не таким, каким должен был быть. Сказала тихо, но чётко:
— Это кое-что говорит о твоей семье. И не в их пользу, если честно.
Мелисс улыбнулась так печально, что захотелось обнять её, но сил на это не было:
— И о принце тоже кое-что говорит.
Я не поняла сразу:
— Что ты имеешь в виду?
Мелисс ответила медленно, взвешивая каждое слово:
— Когда ты потеряла сознание после того, как вылечила меня, он даже не взглянул на меня, Индара. Ни разу. Ни на секунду.
Голос стал тише, словно она боялась, что слова разобьют что-то хрупкое:
— Он поймал тебя прежде, чем ты упала. Кричал твоё имя так, будто это заклинание, способное вернуть тебя. Держал на руках, как будто ты умираешь прямо сейчас, и весь мир для него перестал существовать — была только ты, твоё дыхание, твоё сердцебиение, твоя жизнь.
Она посмотрела на спящего Релиана, и в её взгляде было понимание чего-то окончательного:
— А на меня даже не посмотрел. Даже когда я встала сама, пошла к нему, коснулась его плеча. Я была для него пустым местом, воздухом, декорацией.
Пауза затянулась так долго, что я услышала, как за окном кричит ночная птица.
Я начала автоматически:
— Мелисс, ты не понимаешь…
Мелисс покачала головой, остановила меня жестом:
— Не отрицай, пожалуйста. Я видела всё своими глазами. Вся свита видела, шептались потом. Даже дядя видел, хотя делает вид, что нет, потому что признать это — значит признать, что свадьба станет фарсом.
Она посмотрела в окно на тёмное небо, усеянное звёздами, как россыпью бриллиантов на чёрном бархате. Прошептала так тихо, что я едва услышала:
— Я, кажется, немного умерла, Индара. Не полностью, но достаточно, чтобы понять кое-что важное.
Я вздрогнула, несмотря на усталость:
— Что? О чём ты?
— Когда ты лечила меня, тянула обратно. Я помню всё, каждую секунду.
Голос стал тише, мечтательнее:
— Я была где-то ещё, Индара. Между жизнью и смертью, в том месте, о котором нам рассказывают жрецы, но никто не верит по-настоящему, пока не попадёт туда сам.
Я спросила осторожно, включая режим врача, собирающего анамнез:
— Что ты видела там? Свет? Тоннель? Умерших родственников?
Мелисс покачала головой:
— Темноту. Абсолютную, плотную, обволакивающую. Тишину такую полную, что слышала биение собственного сердца, которое замедлялось с каждым ударом. Покой, который я не чувствовала никогда в жизни, словно всё бремя, вся тяжесть, вся ложь просто соскользнули с плеч.
Она улыбнулась слабо, почти счастливо:
— Это было не страшно, Индара. Совсем не страшно. Наоборот, даже приятно, как будто я могла наконец перестать бороться, притворяться идеальной невестой, играть роль послушной дочери, и просто отпустить всё, что держала так крепко.
Мне стало не по себе от её слов, потому что я слышала такое раньше — от пациентов, которые балансировали на краю, и некоторые из них потом не хотели возвращаться.
Я сказала тихо, но твёрдо:
— Тебе не должно было быть страшно, Мелисс. Ты не была одна там, я держала тебя всё время.
Мелисс кивнула, и слёзы блеснули на ресницах:
— Я знаю. Я чувствовала тебя каждую секунду. Твою силу, которая обжигала и одновременно согревала. Твою волю, твёрдую, как сталь, не дающую мне соскользнуть дальше. Твоё присутствие, настойчивое, почти грубое, тянущее меня обратно, несмотря на то, что я сопротивлялась.
Она посмотрела на меня так, будто видела впервые:
— Ты не дала мне уйти туда совсем. Держала, тащила, не отпускала, даже когда я почти перестала быть.
Я ответила просто, без красивых слов:
— Я не могла отпустить. Профессия не позволяет.
Мелисс спросила, и в голосе была настоящая боль:
— Почему? Почему ты рискнула всем ради меня? Я ведь твоя соперница, я стою между тобой и тем, кого ты любишь.
Я сказала, не раздумывая:
— Потому что ты слишком молода, чтобы умирать за чужие ошибки и интриги.
Мелисс возразила:
— Мне двадцать два года. Я взрослая женщина.
Я усмехнулась слабо:
— Поверь, двадцать два — это слишком молодо для смерти. Странная логика, может быть, но моя.
Мелисс рассмеялась тихо, и смех вышел почти настоящим:
— Очень странная логика для целителя.
Я пожала плечами:
— У меня своя система координат. Работает неплохо пока.
Мелисс смотрела на меня долго, потом прошептала с такой искренностью, что стало неловко:
— Спасибо, Индара. За жизнь. За то, что не отпустила. За то, что оказалась лучше, чем вся моя семья вместе взятая.
Я кивнула:
— Не за что. Просто делала свою работу.
Мелисс покачала головой решительно:
— Ты вернула мне жизнь, хотя могла просто остаться в стороне, и никто бы тебя не осудил, все бы поняли.
Она встала плавно, поправила платье дрожащими руками:
— Я пойду. Спасибо, что выслушала. Мне нужно было это сказать, иначе бы задохнулась от невысказанного.
Мелисс остановилась у двери, не ушла, как собиралась секунду назад. Рука замерла на ручке, пальцы сжались так, что костяшки побелели. Она стояла неподвижно так долго, что я начала беспокоиться — может, ей плохо? Кровопотеря всё ещё даёт о себе знать?
Наконец она обернулась медленно, и лицо её было таким растерянным, будто она сама не понимала, что делает:
— Могу я… остаться ещё немного? Есть кое-что, о чём я должна рассказать, но не знаю, найду ли смелость, если уйду сейчас.
Я кивнула без колебаний:
— Конечно. Садись обратно, стоять тебе сейчас вредно.
Мелисс вернулась к стулу, села осторожно, словно боялась, что он развалится под ней. Руки сжала на коленях, спина прямая, плечи напряжены. Я узнавала эту позу — так сидят люди перед операцией, когда решились на что-то страшное, но всё ещё могут передумать.
И тут проснулся Релиан. Он выпрямился в кресле, маска невозмутимости вернулась на лицо мгновенно, словно её никогда и не было.
Голос прозвучал вежливо, но без тепла:
— Леди Мелисс.
Мелисс посмотрела на него, будто видела не жениха, а судью, который вот-вот вынесет приговор:
— Ваше Высочество.
Повисла пауза, тяжёлая и неловкая, наполненная всем тем, что они не сказали друг другу за месяцы помолвки. Релиан нарушил тишину первым, и в голосе прозвучало что-то почти человеческое:
— Я рад, что ты жива, Мелисс. Правда рад.
Мелисс усмехнулась горько, и усмешка вышла кривой:
