Беседа далась тяжело. Мещерин словно душу у меня выпил, и на обратном пути домой, подъезжая в экипаже к особняку, я мечтала лишь об одном: подняться в спальню и упасть лицом в кровать. Усталость ощущалась каждой клеточкой тела, разговор с князем вымотала меня сильнее, чем пятичасовая прогулка. Сил не было...
Но, к сожалению, стоило переступить порог, и дворецкий сообщил, что меня ожидают.
На мгновение сердце ухнуло в пятки. Неужели вновь явилась мадам Ростопчина?!
Но нет.
В малой гостиной, куда я вошла, мне навстречу поднялась семейная пара. Сергей Игнатьевич и Глафира Ивановна Ильины.
Родители Зинаиды.
Встречаться с ними было еще более неловко, чем с Ростопчиной.
Я не знала, что им сказать, и горло свела судорога, мешавшая говорить. Их дочь стреляла в меня, но я почему-то чувствовала себя виноватой. Словно была косвенно причастна к ее гибели.
— Ольга Павловна, — мужчина шагнул вперед.
Он был сухощав, с осунувшимся лицом и усталыми глазами. Сергей Игнатьевич горбился, и вся его фигура выдавала изнеможение — моральное, не физическое. Он выглядел, да и был человеком, пережившим катастрофу и до сих пор не осознавшим ее до конца.
Глафира Ивановна, напротив, была величественна и неподвижна, как вырезанная из мрамора. Высокая, с прямой спиной, в черном матовом платье без единого украшения, она держалась с таким достоинством, что даже скорбь становилась частью образа. Лицо у нее было бледное, резкое, с тонкими губами и безжизненными глазами. Ни один мускул не дрогнул, когда она посмотрела на меня. Только руки выдали внутреннюю бурю — крепко сцепленные в замок, они побелели от напряжения.
— Я прошу прощение за это вторжение, — пробасил Сергей Игнатьевич. — И что не предупредили о своем визите, буквально вломились к вам. Побоялись, что не примете, коли узнаете, кто мы, — и он по-простому развел руками.
Женщина лишь сильнее поджала тонкие губы.
— Ну, что вы, — слукавила я. — Конечно же, я бы вас приняла. Присаживайтесь, прошу. Не выпьете ли чаю? — засуетилась я, пытаясь спрятать за словами собственное напряжение.
— Нет-нет, не извольте беспокоиться, — Глафира Ивановна качнула головой. — Мы прибыли ненадолго. Лишь чтобы принести вам извинения.
— За нашу дочь, за Зиночку. За то, что она сделала... — подхватил ее муж, но голос сорвался, и он недоговорил.
В его глазах выступили слезы, и Сергей Игнатьевич поспешно отвернулся и принялся кашлять.
Выставив ладонь, я попыталась остановить Глафиру Ивановну.
— Прошу, не нужно извиняться. Я не держу на Зинаиду зла... — медленно я покачала головой.
Теперь всхлипнула и женщина. Сергей Игнатьевич же глухо пробормотал.
— То, что стало с нашей девочкой... это не Зиночка, не наша дочь, которую мы воспитывали. Она изменилась так, что не узнавали даже мы... Совсем перестала с нами общаться…
— Она и не была такой! Никогда не было до того, как несколько лет назад в шутку сходила на собрание, и их поймали!
Я насторожилась и посмотрела на Глафиру Ивановну.
— Какое собрание?..
Она закусила губу и покосилась на мужа. Тот, очевидно, колебался, но, наверное, решил, что терять им уже нечего, потому кивнул жене, и та принялась рассказывать.
Выходило, что несколько лет назад, поддавшись моде — так считали ее родители — Зинаида начала увлекаться «всякими глупостями» и посещать сомнительные кружки. Они пытались ее образумить, но безуспешно, и однажды девица сбежала из дома поздним вечером и отправилась в какую-то квартиру, где проходила встреча организации. То ли встреча изначально была подсадной, то ли кто-то потерял бдительность, но туда нагрянули жандармы, всех арестовали, и ночь «бедные дети» провели в ужасных условиях, пока утром их не приехали вызволять родители.
Отпустили далеко не всех, кого-то умудрились осудить и отправить на каторгу.
А Зинаида с того дня изменилась до неузнаваемости.
— Такая тихая… такая домашняя девочка... — причитала ее мать, которая растеряла всю свою напускную холодность и разрыдалась прямо в гостиной.
— Нам еще ее не сразу позволили тогда забрать... пугали каторгой, мол, у нее нашли еще и запрещенные бумажки, и она состояла в каких-то списках... — сокрушался отец.
— Только ближе к вечеру удалось Зиночку оттуда увезти... — вторила ему Глафира Ивановна. — Все благодаря Павлу Дмитриевичу. Если бы не он!.. — и она обречённо махнула рукой. — Только вот оказались все усилия напрасными. Зиночку это не уберегло.
— Павлу Дмитриевичу?.. — тихо переспросила я.
— Павлу Дмитриевичу Мещерину, — с печальной улыбкой подтвердил мои догадки господин Ильин. — Он тогда похлопотал, чтобы нашу девочку ни в чем не обвинили.
* * *
Через три дня после этой встречи я узнала, что Ростопчин вернулся в Петербург. И решила, что настало время нам увидеться.
И обо всем поговорить.
Тайный советник арендовал флигель особняка кого-то из знакомых. Адрес раздобыла Варвара благодаря своим связям. Она же и сообщила, что Александр Николаевич прибыл в город лишь накануне, ночным поездом.
Перед тем как явиться к нему не прошенной гостей, я навестила в гимназии Мишу, пообещав, что уже на следующей неделе мы вновь начнем жить вместе — в квартире в доходном доме. Вернуться в нее я решила твердо.
Расследование происшествия в Университете топталось на месте, связать меня с Зинаидой у Мещерина не вышло, аудиенция у Великого князя ни к чему не привела, курсы по-прежнему были закрыты, газетная шумиха немного улеглась — или же я к ней привыкла?.. Черных меток я больше не получала.
В общем, не было никаких причин оставаться у Хованских, я и так провела в их особняке непозволительно много времени. Пора возвращаться домой и думать, как жить дальше.
После встречи с Мишей я отправилась к Ростопчину.
Особняк стоял в Лиговской части, недалеко от Обводного канала — в стороне от шумных проспектов, но все еще в пределах престижного круга. Дом принадлежал старинной, обедневшей, но именитой фамилии. От улицы его отделяла высокая кирпичная ограда с литой решеткой и воротами, через которые можно было проехать на экипаже прямо во внутренний двор.
Флигель располагался в глубине, сбоку от главного здания: двухэтажный, аккуратный, он утопал в молодой зелени и оказался не служебной пристройкой, а почти самостоятельным малым особняком — каменным, с узорным карнизом, светлым парадным крыльцом, украшенным мозаичной плиткой, и застеклённой верандой, через которую внутрь проникал рассеянный свет.
Когда я постучала, Ростопчин сам открыл дверь. Он явно не ожидал меня увидеть, и я никогда не забуду выражение его лица.
Оно на миг оголило то, что он обычно скрывал за непроницаемой сдержанностью. Взгляд — стремительный, остро удивленный, почти уязвимый — метнулся к моим глазам и замер, словно он не знал, что делать дальше.
— Ольга Павловна… — сказал Ростопчин, и в голосе прозвучало слишком много чувств сразу: и изумление, и тревога, и что-то, от чего у меня по спине побежали мурашки.
А потом, едва заметно моргнув, он собрался, подтянулся, и уже привычный Тайный советник, сдержанный и внимательный, вновь стоял передо мной.
— Простите, я… проходите.
— Это вы меня простите за неурочный, незваный визит, — повинилась я, облизав пересохшие губы. — Но побоялась, что, если пришлю записку, вы меня не примете.
— Напрасно боялись, — он колко взглянул на меня. — Я всегда вас приму.
Его слова — как удар под дых. Выбили, выжгли из легких весь воздух.
Ростопчин посторонился, и я вошла, чувствуя, как по спине пробежал озноб.
Он выглядел... иначе. Непривычно. Без сюртука, в одной только светлой рубашке с распахнутым воротом и темных домашних брюках. Рубашка — тонкая, льняная, с мягко заломленными манжетами, — сидела на нем чуть небрежно. Каштановые волосы были растрепаны. Без привычного мундира и строгой выправки Ростопчин выглядел моложе — и ближе.
