Я, напротив, ощущала себя слишком официальной. Плотное платье с высоким воротом стягивало горло, шляпка с вуалью казалась смешной в этой полутьме флигеля, а перчатки, уже снятые и скомканные, — лишними, неуместными. Щеки горели, но не от питерского свирепого ветра, а от взгляда Тайного советника, который, казалось, вычерчивал на мне каждый шов и складку ткани.
Молчание между нами продлилось едва ли пару секунд, но казалось вечностью.
— Проходите в гостиную, Ольга Павловна, — сухо, по-деловому распорядился он. — Катерина! — на его зов в коридоре появилась женщина лет пятидесяти.
Наверное, экономка.
— Будь добра, подай нам чай в гостиную.
Катерина молча кивнула, лишь бросила на меня один любопытный взгляд и скрылась где-то в глубине флигеля.
— Прошу меня извинить, Ольга Павловна, — глубокий голос Ростопчина задел что-то в груди. — Я вернусь через несколько минут. Приведу себя в порядок.
Все время, пока мы стояли в коридоре, он пытался то одернуть закатанные рукава рубахи, то начинал привычным движениям перебирать пуговицы на сюртуке, который не надел.
Дождавшись моего слабого кивка, Ростопчин ушел, круто развернувшись на каблуках, а я ступила в гостиную. Чувствовала себя так, словно вторгалась в личное пространство, пока скользила взглядом по книгам, оставленным на подлокотнике кресла, по раскрытой газете на столе, серебряной табакерке рядом с фарфоровой чашкой. Кофе в ней по-прежнему слабо дымился.
Я стояла в нерешительности, не зная, куда себя деть. И только тогда поняла, что волнуюсь.
Экономка Катерина бесшумно принесла и расставила чай. Спустя несколько минут вернулся и хозяин флигеля, а я по-прежнему стояла в центре гостиной, так никуда и не присев.
Теперь на Александре Николаевиче был строгий темно-синий сюртук, свежая сорочка с накрахмаленным воротником и шейный платок.
Изначально я приехала, чтобы поговорить о князе Мещерине и Зинаиде, о том, что дело становится все более странным с каждым новым днем; и о том, для чего Ростопчин ездил в город N, что пытался там найти.
Но теперь у меня невольно вырвалось совсем другое.
— Ваша матушка не так давно нанесла мне визит.
Рябь недовольства прошла по его свежевыбритому лицу и потухла в глазах, сделав взгляд жестче.
— Я знаю, — с напускной сдержанностью кивнул он. — Я собирался заехать к вам, чтобы извиниться.
— Вам не за что извиняться, — я качнула головой. — Напротив. Визит Елизаветы Михайловны пролил свет на многие вещи.
Еще один колкий взгляд в мою сторону.
— Присядем? — Ростопчин повел рукой, но я даже не взглянула на кресло, на которое он указывал.
Наоборот. Сделала крохотный шажок к нему.
Он чуть склонил голову, при этом губы сжались в тонкую суровую линию. В комнате повисла звенящая тишина. Я почти слышала, как он сдерживает дыхание.
— Я думала, что дело в моем прошлом, в моих тайнах. И в ваших сомнениях.
— Вы хотите, чтобы я соврал? — резко бросил Ростопчин, прервав меня. — Все это тоже имеет значение. Но главное — да. Позиция моей матери. Я ушел из дома в восемнадцать лет, чтобы ни в чем и никогда от нее не зависеть, и вот, — горькая, кривая усмешка. — Я стал зависеть во всем. Без благословения...
Он осекся. Проговорить вслух было слишком унизительно.
Многое обрело смысл после общения с Елизаветой Михайловной. Особенно — его настороженное, враждебное вначале отношение ко мне в роли преподавательницы. Замечания, которые проскальзывали у него о женщинах. С такой-то матерью...
— Вы встречались с князем Барщевским. И ездили в городок N.
— Ничего-то от вас не утаишь, Ольга Павловна, — фыркнул он почти ласково.
Я сделала еще шаг к нему.
— Зачем?
— Разбирался с кое-чем. Наводил справки.
— Обо мне?
— В том числе, — Ростопчин прикрыл глаза.
— Я тоже здесь не скучала, — с неожиданным весельем поделилась я. — Ездила на допрос к князю Мещерину, познакомилась с вашим приятелем Василием Васильевичем — весьма импозантный мужчина. А еще имела очень интересную беседу с родителями Зинаиды...
Он вскинул на меня взгляд. Не просто в глаза посмотрел — в душу.
— Зачем вы приехали? — спросил глухо. — На самом деле?
В его голосе не было раздражения. Только усталость. Такая, что сжигает человека изнутри.
Хороший вопрос, господин Тайный советник.
— Чтобы увидеть вас, — выдохнула неожиданно даже для себя.
И выдохнула — правду.
Господи боже мой, да я соскучилась по нему!..
Дернув уголком губ, Ростопчин покачал головой.
— Это глупо, Ольга Павловна. И опасно. Я говорил, что вас изучают под увеличительным стеклом, и любой поспешный шаг нанесет вашей репутации ущерб. Разрушит ее.
— Она уже разрушена, — легкомысленно отозвалась я. — Не слышали разве? У меня роман с неким Тайным советником.
Я надеялась, что шуткой разряжу атмосферу, но глаза Александра Николаевича вспыхнули ярко, как угли. Он заскрежетал зубами.
— Я знаю имя того писаки, — выплюнул с ожесточением. — Это была его последняя публикация, клянусь вам.
Я промолчала, лишь повела нервно плечами.
— Вы должны покинуть этот дом, — непримиримым голосом продолжил Ростопчин. — Если вы останетесь, поставите под удар все, что у вас есть.
Я кивнула. И сделала еще один шажок к нему. Подошла почти вплотную. Подняла руку и, поколебавшись, коснулась его плеча.
Ростопчин не шелохнулся. Не отпрянул. Только сжал челюсть.
Я не знала, что делаю. Не хотела даже думать об этом. Просто тянулась вперед, к нему. И смотрела в глаза, в которых бушевало пламя. И мука. И эта дикая, неправильная смесь заставляла сердце трепетать.
Пальцы скользнули от плеча к вороту его сюртука. Я почувствовала, как напряглись мышцы под тканью, но Ростопчин не пошевелился. Не издал ни звука. Лишь дыхание стало резким, частым.
Я приблизилась, и мои губы коснулись его щеки, затем скользнули к уголку рта.
Он резко втянул воздух, словно только в этот момент начал дышать.
Я уже собиралась отстраниться — испугавшись, что он так и останется каменным — но Александр перехватил мое запястье и притянул к себе.
Поцелуй вышел молниеносным. Как выстрел. Как вспышка. Слишком ярким, жадным, смазанным.
Ростопчин целовал меня, как человек, который невыносимо долго себе этого не позволял. А я отвечала ему. Потому что не могла и не хотела иначе.
Когда он, наконец, отстранился, я стояла, прижавшись к нему лбом, и старалась дышать ровно. Он же дышал так, словно пробежал марафон. Кажется, его трясло, и дрожь передавалась мне через кожу.
— Дьявол… — выругался. — Я даже не понимал, насколько сильно мне вас не хватает. Пока не попробовал забыть.
Мне показалось, что Ростопчин намеревался отстраниться, и я схватила рукава сюртука и с силой сжала, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр. Его горящий взгляд нашел мой. В глазах плескалась любовь и сожаление, ласка и чувство вины. Александр выглядел как человек, которому только что раздробили и собрали ребра.
— Я не могу предложить вам ничего, — сказал, словно этим надеялся меня оттолкнуть.
Он не говорил, он бил словами.
— Ни будущего, ни имени, ни защиты, — монотонно принялся перечислять, словно каялся в прегрешениях.
Так судья зачитывает преступнику смертный приговор.
Каждое слово — как гвоздь в крышку гроба.
Я собралась мотнуть головой, но Ростопчин, обхватив ладонью подбородок, не позволил этого сделать.
— Нет, молчите! Прежде чем вы скажете, что все это неважно, подумайте вот о чем: сейчас у вас есть шанс вернуться к преподаванию. В будущем, через несколько лет. Но если... любое пятно на вашей репутации, Ольга Павловна, и вы лишитесь даже призрачного шанса.
Он замолчал и, дернув кадыком, тяжело сглотнул. Набирался сил, чтобы меня добить.
— А я стану тем самым пятном.
И вновь собственные переживания я решила спрятать за легкомысленной шуткой.
