Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ) - Драго Таня

Оглянулась по сторонам, изучая лица собравшихся с профессиональной дотошностью хирурга, который ищет симптомы перед операцией. Графини и герцогини улыбались так широко, что казалось, у них сводит скулы, но глаза оставались тревожными, бегающими, будто они ждали, когда рухнет потолок или начнётся эпидемия.

Мужчины кивали друг другу с видом людей, обсуждающих погоду, но плечи были напряжены так, что, казалось, они готовятся к бою. Весь зал напоминал палату с терминальными больными, которые притворяются, что всё в порядке, потому что признать правду слишком страшно.

Королева Акивия сидела на троне с такой прямой спиной, будто её позвоночник заменили на стальной прут, и лицо сохраняла спокойное, почти безмятежное, но пальцы сжимали золочёный подлокотник так сильно, что костяшки побелели, словно она пыталась выдавить из него сок. Временами маска сползала на секунду, когда она смотрела на сына, стоящего у подножия тронов, и в глазах вспыхивало отчаяние такое острое и яркое, что я невольно отводила взгляд, потому что подглядывать за чужой болью казалось неприличным даже для меня.

Что же будет?

Вся эта церемония приглашения на свадьбу жгла мне нутро.

Но я продолжала стоять и смотреть.

Король сидел с каменным лицом человека, который видел слишком много смертей и перестал на них реагировать. Тяжёлый взгляд блуждал по залу, останавливался на лицах приближённых, оценивал, взвешивал, искал врагов или союзников, я не могла понять точно.

Но главное представление разворачивалось не на тронах, а на ступенях возвышения, где стоял Релиан. Я смотрела на него и чувствовала, как сердце сжимается медленно и методично, будто кто-то взял его в кулак и давит, не торопясь, смакуя процесс.

Он опирался на трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником, и костюм из тёмно-зелёного бархата висел на похудевшем теле так, будто его кроили на другого человека, более крупного и здорового. Лицо серое, с восковым оттенком, который я видела слишком часто на пациентах в реанимации, скулы выпирали так резко, что казалось, кожа вот-вот лопнет.

Но он стоял.

Сам.

Ноги дрожали так слабо, что посторонний не заметил бы, но я видела, как напрягаются мышцы икр, как вес переносится на трость, как пальцы вцепляются в серебряный набалдашник с силой отчаяния. Но спина оставалась прямой, подбородок поднятым, и на лице не дрогнул ни один мускул, словно он репетировал эту маску годами и теперь носил её так естественно, что она стала второй кожей.

Рядом стояла Мелисс в белом платье, которое струилось вокруг неё, как пенная волна, волосы уложены в сложную причёску с жемчугами и крошечными белыми цветами, но лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию, и никакой радости, никакого счастья невесты, которое должно светиться в глазах по всем канонам романтических историй.

Она выглядела так, будто её привели на собственные похороны и заставили улыбаться для фотографии. И еще, сильно напудрили лицо.

В моей больнице работала санитарка. Помнится, она так же замазывала синяки.

О, мне все это не нравилось.

Музыканты в углу зала играли праздничную мелодию, что-то весёлое и бодрое с трелями флейт и перезвоном арф, но звучало это как погребальный марш, сыгранный в мажоре для приличия. Я поймала себя на мысли, что если бы могла, то попросила бы их сыграть что-нибудь из Шопена, хотя бы честно.

Отвела взгляд от Релиана, потому что смотреть становилось физически больно, словно кто-то водил горячим железом по рёбрам изнутри.

Притворяться безразличной становилось всё труднее с каждой минутой, проведённой в этом проклятом зале. Видеть его таким — умирающим, но гордым, держащимся из последних сил ради приличий и короны — было больно так, что хотелось выть или бить кулаком в стену, или вообще сбежать отсюда куда глаза глядят.

Но я не показала бы этого никому, даже под пыткой, потому что врачебная гордость и остатки здравого смысла не позволяли.

Так что я стояла у стены, сжимала руки в кулаки до боли и улыбалась краешком губ, когда кто-то из знати бросал на меня любопытный взгляд. Улыбалась и думала о том, что если эта пытка продлится ещё час, мне понадобится литр вина или хороший скальпель, чтобы вырезать из груди это проклятое сердце, которое забыло, что должно быть безразличным.

Король Айлен поднялся с трона медленно, с достоинством человека, который привык, чтобы каждое его движение было значимым и весомым, и зал затих мгновенно, словно кто-то выключил звук одним щелчком пальцев.

Даже шелест платьев прекратился, даже дыхание притаилось в сотнях грудных клеток, потому что когда говорит король, все остальные обязаны молчать и слушать, это правило работало безотказно уже несколько столетий подряд.

Голос его зазвучал твёрдо и властно, с той особой интонацией, которой учат наследников престола с младенчества — каждое слово чеканное, каждая пауза рассчитана для максимального эффекта:

— Сегодня мы собрались, чтобы объявить радостную весть…

Только господи, где же радость?

Свадьба через три дня. Мы тут формально для приглашения, а физически — смотреть, как распинают Мелисс.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и густая, как мёд, и все взгляды устремились на королевскую семью с напряжённым ожиданием.

Мелисс рядом сжимала складки белого платья так сильно, что пальцы побелели и задрожали.

Король продолжил, голос звучал чуть громче, с торжественностью, которая казалась натянутой, словно он читал заученный текст и старался вложить в него эмоции, которых не чувствовал:

— Свадьба наследного принца Релиана и леди Мелисс состоится через…

Мелисс сделала шаг вперёд резко, словно её толкнули в спину, и голос зазвенел по залу ясно и твёрдо, без малейшей дрожи, с силой, которой я от неё не ожидала, учитывая, как она выглядела секунду назад:

— Я расторгаю помолвку с принцем Релианом.

25. Скрытый кукловод требует жертв

Зал замер так, будто время остановилось и застыло в янтаре — ни звука, ни вздоха, ни шороха, даже воздух перестал двигаться, и я могла поклясться, что слышала, как в углу зала кто-то проглотил слюну слишком громко.

Король застыл на месте с приоткрытым ртом, и в глазах мелькнуло удивление, которое почти сразу сменилось чем-то другим — облегчением, что ли, или удовлетворением, трудно было сказать точно, но шок выглядел вполне приятным, словно ему объявили, что неприятная процедура отменяется.

— Что ты сказала?

Мелисс подняла подбородок выше, и голос не дрогнул, когда она повторила, отчеканивая слова так чётко, будто диктовала приговор:

— Я расторгаю помолвку. Прямо сейчас. Перед всеми.

Король сделал шаг вперёд:

— Ты понимаешь, что делаешь?

Мелисс не отступила ни на дюйм, стояла прямо, плечи расправлены, и в глазах горела решимость, которая заставила меня насторожиться ещё сильнее:

— Понимаю. И вы сейчас тоже поймёте.

Релиан повернул голову к ней медленно, словно каждое движение причиняло боль, и на лице мелькнуло удивление, которое быстро сменилось непониманием. Смотрел на неё так, будто видел впервые и не мог понять, кто эта женщина и что она делает рядом с ним.

И он ею восхищался сейчас.

И я, если честно, тоже.

Шок разливался по залу медленно, просачиваясь в каждый угол.

Мелисс развернулась к залу резким движением, словно актриса на сцене перед финальным монологом, и голос зазвучал громко и отчётливо, с той пронзительной ясностью, которая заставляет слушать даже тех, кто не хочет слышать:

— Мой брат Тайрон и дядя Каспар прокляли старших принцев. Наслали Серый покров.

Зал взорвался шёпотом, который покатился по рядам знати волной, нарастая и усиливаясь с каждой секундой.

Тайрон вскочил с места так резко, что кресло опрокинулось за спиной с грохотом, и лицо исказила ярость такая яркая и неприкрытая, что я инстинктивно напряглась, потому что видела подобные выражения у пациентов с психозами перед приступом агрессии: