Марта стояла молча.
Смотрела.
И понимала.
Вот он.
Момент.
Когда дом начинает меняться.
Не от слов.
А от решений.
Морвен повернулась к ней.
— Ты довольна?
— Да.
— Не слишком рано радуешься.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это только начало.
Пауза.
И снова — этот взгляд.
— Хорошо, — сказала Морвен.
И впервые…
В её голосе не было сопротивления.
Только…
Принятие.
Когда они вышли, Фиона стояла у двери.
Глаза — огромные.
— Миледи… её… правда выгнали?
— Да.
— А дальше?
Марта посмотрела на неё.
И улыбнулась.
— Дальше мы будем работать.
Фиона кивнула.
Серьёзно.
— Тогда я с вами.
— Я знаю.
К вечеру в замке уже говорили.
Тихо.
Шёпотом.
Но говорили.
Про мёд. Про бульон. Про базар. Про деньги.
И про то, что…
Леди Марта не шутит.
А в комнате Иэна…
Он ждал.
И когда она вошла — не спросил.
Только посмотрел.
— Ну?
— Мы выгнали экономку, — сказала Марта.
Он медленно выдохнул.
— Значит, началось.
— Да.
Она подошла ближе.
— И теперь у нас есть шанс.
Он протянул руку.
Она не отступила.
— Тогда не останавливайся, — тихо сказал он.
— Не буду.
И на этот раз…
Она сама наклонилась.
Потому что теперь это было уже не случайностью.
А выбором.
Она не осталась у него надолго.
Не потому что не хотела.
Именно поэтому.
После того поцелуя в ней всё ещё дрожало — не нервами, не страхом, а тем опасным, тёплым напряжением, которое уже не спишешь на усталость, близость работы и благодарность за спасение. Она слишком хорошо знала разницу между тем, когда мужчина тянется к тебе потому, что ты удобна, и тем, когда он смотрит так, будто уже выбрал.
Иэн выбрал.
Это Марта поняла ещё до того, как он снова коснулся её руки.
А она… она не отстранилась.
И от этой мысли её раздражение на саму себя только усилилось.
— Я вернусь, — сказала она уже у двери.
— Я знаю, — ответил он.
Он сидел у окна в полутьме, опираясь одной рукой о подлокотник, другой — о трость. Вечерний свет делал его лицо строже. Тени под скулами не уродовали, а подчёркивали. Глаза были слишком внимательные. Живые. Опасные.
— Не жди меня слишком довольным, — добавила Марта.
— А я и не люблю, когда вы спокойная.
— Это вы пока сыт и сидите.
— А если я скажу, что уже не только из-за сытости?
Марта прищурилась.
— Тогда я скажу, что вам вредно много говорить после ужина.
И вышла раньше, чем он успел ответить.
В коридоре было прохладно. Камень под ногами тянул остатком дневной сырости. Из дальнего крыла доносились шаги — тяжёлые, быстрые, с тем нервным ритмом, с которым двигаются люди, когда в доме уже известно, что кого-то выгнали, а остальные ещё не решили, радоваться этому или прятаться.
Фиона ждала у поворота.
На ней был тот же тёмный шерстяной сарафан, но поверх появился передник из вываренного льна, уже почти белого. Волосы убраны лучше, чем раньше, щёки раскраснелись. В руках — свеча в железном подсвечнике.
— Миледи, — тихо сказала она. — Дженнет… не ушла.
Марта остановилась.
— В каком смысле?
— Она у себя не собирается. Плачет. Кричит на мать. А потом… — Фиона замялась.
— Ну?
— Потом спрашивала, куда милорд пошёл и один ли он.
Марта устало закрыла глаза на секунду.
— Господи, дай мне терпения. Или лопату.
— Лопату? — растерянно переспросила Фиона.
— Нет, это я о прекрасном будущем. Где некоторые люди закапывают себя сами.
Она перехватила плащ удобнее и пошла к лестнице.
— Куда, миледи?
— К Дженнет. Пока она сама не пошла искать приключения в неподходящую дверь.
Комната, где жила дочь экономки, находилась не в самом нижнем, но и не в хозяйском крыле — на той границе, где людям вроде неё давали чуть больше удобства, чем прочим слугам, и чуть меньше, чем родне. Дверь была закрыта, но изнутри доносились рыдания. Не глухие, настоящие, когда у человека мир рухнул. А демонстративные. С паузами. С правильной громкостью.
Марта постучала один раз.
Тишина.
Потом снова — уже кулаком.
— Открывай.
Изнутри донёсся всхлип.
— Уходите…
— Не ломай комедию, Дженнет. У меня сегодня слишком длинный день.
