Гадина (СИ) - Номен Квинтус

— Воскресенье, говоришь? От Парижа до Гамбурга два часа лета, и если в Париже концерт начать в полдень, то в шесть можно и в Гамбурге его повторить. Точнее, другой дать.

— А твои дети после такого в живых-то останутся?

— Бабуль, главный вопрос заключается в том, останусь ли живой я — а я выдержу, мне же не выступать, я сбоку за пультом в основном сижу. А у меня под руками больше двух сотен детишек, и один состав я привезу в Париж, а другой в Гамбург. Ну, с полдюжины наиболее примелькавшихся лиц с собой свожу, но им тоже только физиономией перед телекамерами нужно будет пару раз сверкнуть…

— А твой самолет успеет их вовремя куда надо перевезти? Хотя я тебе свой дам.

— Ты купила себе самолет? Наконец-то!

— У тебя бабуля, в отличие от своей внучки, деньгами не разбрасывается. Я взяла его в аренду на три недели, и плачу, между прочим, только за время, проведенное самолетом в воздухе. А французы все равно хотели концерт в час дня провести… значит, два концерта? И я тебе в самолет заказала ужин нормальный, а ты, гляжу, вообще ничего не ешь.

— Я-то поем, а вот дети…

— У тебя бабуля из ума еще не выжила, я на всех еду заказала. Ладно, езжай уже, а в субботу я тебя буду ждать в Париже.

— Как в субботу? Мы же сейчас говорили о воскресенье.

— В воскресенье концерт будет, а в субботу премьера твоего нового фильма. Я его уже посмотрела, и ты знаешь, теперь я думаю, что нужно будет в афишах специально писать: перед просмотром обязательно посетите туалет, чтобы не описаться в зале. Вот никогда бы не подумала, что в России актеры настолько гениальные! И завтра только во Франции фильм покажут на почти трех сотнях экранов, и в Италии вроде две сотни кинотеатров его у себя в прокат запустят. А если будет сразу два концерта… я тогда скажу, чтобы продажи твоей сольной пластинки прямо в кинотеатрах и начали. И ты еще вот о чем подумай: я на фабрику отправила твои матрицы… пришел запрос от Полиграма: они спрашивают, можешь ли ты и им такие же делать. То есть я знаю, что можешь, вопрос в цене — так что ты постарайся за неделю это точно узнать.

Казалось бы: что проще, чем матрицы хромом покрыть, а не никелем? Берешь вместо никеля хром — и вуаля. Но, как говорили классики, «фигушки, я плотоядная»: чтобы хром правильно на медную матрицу лег и к ней намертво не прилип, требовался очень непростой электролит. Его как раз мама Людочки моей придумала (за что вместе с остальными моими «пластиночниками» удостоилась Ленинской премии) и орден «Знак почета» получила. То есть орден из всей команды она одна получила: там в составе электролита еще и синильная кислота использовалась, и она в процессе разработки его неслабо так траванулась. Но все, по счастью, обошлось — а я к Фурцевой прибежала с требованием женщину героическую наградить. А Екатерина Алексеевна, поняв, что я могу из-за этого и истерику закатить (с выходом непосредственно на Леонида Ильича) мою просьбу удовлетворила, хотя и заметила, что вообще-то за нарушение техники безопасности людей не награждать надо, а в угол ставить, причем коленями на горох. Сейчас-то Мария Анатольевна придумывала новый электролит, не такой ядовитый — но это она делала в свободное от работы время, а работы к нее хватало, так что на быстрый результат я и не рассчитывала. Так что пока… да, там все автоматизировали конечно, но при желании все равно травануться шанс был, так что технологию пока что на ВСГ передавать не спешили.

Да и вообще никто никуда не спешил: за океаном вышла, наконец, моя новая пластинка, точнее, альбом с двумя дисками В декабре вышел, а ведь рояль из гнилых досок, который я сфотографировала для обложки альбома, мне Иван Петрович еще в середине прошлой весны сколотил! Альбом (точнее обложку) я украла у Питера Неро — знаменитого американского пианиста, а вот содержимое — общей с «оригиналом» там была лишь первая мелодия: «Голубая любовь». Ну и то, что все произведения исполнялись только на рояле, и я там свое «мастерство пианизма» демонстрировала. В целом получилось терпимо, первый тираж в сто тысяч дисков довольно быстро распродавался и бабуля уже намекала, что скоро и вторая порция пойдет. Альбом назывался скромно: «Гадина — величайшие хиты», да и цену на него установили тоже скромную: шестнадцать всего долларов. Но мне с каждого диска поступало по два с полтиной (в ихней валюте, естественно), так что я особо за судьбу альбома не переживала: на заводик денег хватит — и хорошо. А не хватит, то я еще как-то где-то заработаю. Тем же фильмом, например, или книжку новую сочиню.

Насчет книжки — так это в Москву все же прилетели бабулины литагенты из Америки, но у меня с ними просто времени поговорить не было. А книжка новая уже была, но вот мне вообще не до нее было. Потому что два концерта в одно воскресенье… я в принципе знала, что детишки будут играть в Париже: пусть французы слушают свои «Валенки»… в смысле, я им решила ничего нового не показывать, и так перебьются. А вот с немцами я решила поступить несколько иначе, и теперь бегала в режиме загнанной лошади по предприятию, упрашивая рабочих мои заказы исполнить «вне очереди». Ну что, рабочие старались (я у Леонида Ильича выцыганила специальное «закрытое постановление», гласящее, что «работникам предприятий города Гадина имеет право сверхурочные оплачивать сертификатами Внешпосылторга»), и все заказанное сделали вовремя — но в Париж утром субботы я вылетела невыспавшаяся и злая. Невыспавшаяся понятно почему, а злая потому, что пришлось уроки в школе отменить — а я как раз собиралась детям много нового и интересного рассказать.

Но денежки — это очень важно, особенно денежки от фильмов. Конечно, «Блеф» — это не «Клеопатра», древняя египтянка в прокате собрала, если я не ошибаюсь, всего пятьдесят восемь миллионов долларов, а французские мошенники только сорок. Но тридцать из них загребла бабуля — и пока что это было самой большой честно заработанной мною суммой. И я надеялась, что и «Укрощение строптивого» не меньше двадцатки мне даст, так что пришлось уроки отменить.

Премьера фильма прошла в кинотеатре «le Grand Rex» — самом большом в Париже, с залом на две с половиной тысячи мест, и билеты на премьеру стоили… в общем, пролетарии там точно пролетали. Но мне за десятиминутное выступление после показа фильма выплатили сто тысяч франков, а еще и номер сняли в отеле «Риц», так что я особо не пожалела о «досрочной поездке». Денежки, конечно, невелики — но мне бабуля сказала, что после моего выступления, которое и по телевизору показали (и за которое мне еще полсотни тысяч телевизионщики отслюнявили) последние билеты на концерт были проданы меньше чем за час. А там билетики тоже не три копейки стоили, самые дешевые шли по двести франков, а те самые последние — от трех до пяти тысяч…

В отеле спать было прикольно, хотя мне вся эта лепнина с позолотой кажется излишеством и уюта не добавляет, но прикольнее было то, что по моей просьбе персонал отеля мне по нему небольшую экскурсию провел. Нафиг мне ненужную, однако в книжке-то своей я отель описывала — а теперь вопросов не возникнет «откуда я все знаю».

Утром снова пришлось вскакивать ни свет ни заря — и встречать моих детишек в аэропорту. Ну встретила, с ними на концерт сходила… после концерта бегом на самолет и вместе с детишками переместилась в Гамбург. И оттуда они уже сразу домой и полетели, а я осталась. В аэропорту осталась, где встретила вторую смену моих музыкантов. И мы поехали выступать…

Выступление был в Лайсхалле — зале, который почему-то немцы считали «лучшим концертным залом Германии». По мне — так «бедненько, но чистенько», точнее, все же «дорого-богато»: зал весь в позолоте и финтифлюшках разных, но звук… в принципе терпимый: в зале-то всего шестьсот сорок мест было. Из которых десятка два использовать было нельзя: телевизионщики там аппаратуру свою расставили. И деньги за концерт мне телевизионщики и платили: за стоминутный концерт без перерывов они отслюнявили мне двести тысяч марок (с правом двукратного показа во все землях Германии, но за каждый они еще по двадцать тысяч должны были доплатить). Ну а все права на исполняемую музыку оставались за бабулей, конечно — и она как раз и настояла на том, чтобы я на такую нищенскую оплату согласилась: она с «Полидора» собиралась раз в десять больше содрать. Но я согласилась просто потому, что считала, что «Полидор» мне денежек принесет не в десять, а в сто раз больше: у немцев почему-то уже сильно проявился интерес к «зарубежным исполнителям» и там теперь эстрадные подмостки оккупировали разные обезьянки. Правда, я в роли обезьяны представать не собиралась, и, кода все зрители расселись и в зале наступила «предстартовая тишина», вышла на сцену.