Катер уже дошёл почти до нашей кормы. На носу поднялся стрелок.
И вот тут сзади раздался дикий счастливый вопль Геры:
— Отходи, железка старая!
Я обернулся.
Этот псих не просто резал трос. Он умудрился завести аварийный буксирный лебёдочный барабан вручную. Трос пошёл рывком. Баржу дёрнуло в сторону. Сильно. Почти с хрустом по шпангоуту.
Катер не успел.
Его нос вмазался в край бетонного пятака, где секунду назад был наш борт. Турель ушла боком. Стрелка швырнуло на щит.
— Есть! — заорал Гера.
— Всё, всё, ты герой! — крикнула Вера. — Потом напишем!
Баржу понесло в рукав.
Медленно. Потом быстрее.
Сначала казалось, что не отойдём. Что этот кусок ржавчины просто дрогнул для вида и сейчас снова встанет. Но нет. Вода подхватила. Старый корпус качнулся, пошёл носом вперёд, отлип от причала и поплыл вниз по рукаву.
С моста ещё били. Но уже хуже. Угол не тот. Дистанция растёт.
Одна пуля всё-таки вошла в борт рубки. Вторая ударила в кнехт у моих ног. Третья ушла в воду рядом.
Потом сверху кто-то заорал:
— Гранату!
Я не успел даже выматериться. С моста вниз полетело что-то тёмное.
Голос внутри сказал:
Угроза сверху.
Падение через две секунды.
Точка — правая половина палубы.
— Все влево! — заорал я.
Мы рухнули почти одновременно. Граната ударилась о край рубки, отскочила от ржавого поручня и улетела в воду.
Хлопнуло уже за бортом. Баржу качнуло волной.
— Нет, ну везёт же, — выдохнул Гера, лежа щекой в мокром железе.
— Это не везёт, — сказал я, поднимаясь. — Это она.
— Кто “она”?
— Неважно.
Голос внутри сухо ответил:
Поправка принята.
— Всё-таки ты жуткая.
Подтверждаю.
Баржу вынесло дальше, под старую ферму, и мост наконец начал уходить назад.
Сирены наверху всё ещё орали. По экрану на складе всё ещё крутили мою фотографию, только теперь она быстро уменьшалась и рябила сквозь балки.
РОЗЫСК. ОСОБО ОПАСЕН. АРТЁМ КРАЙНОВ ЖИВ.
Вот уж спасибо. Сам бы не догадался.
Я сел прямо на палубу и только сейчас понял, как у меня гудят руки. И плечи. И спина. И, кажется, всё остальное тоже.
Вера перезарядилась, оглядела берег и наконец убрала ствол.
— Пока ушли.
— Пока, — поправил Борисыч.
— Пока, — согласилась она.
Это слово сегодня было почти официальным.
На палубе стало слышно обычные вещи.
Кто-то стонет.
Кто-то кашляет.
Вода стучит в борт.
Мать тихо дышит под одеялом.
Савин матерится шёпотом, потому что ему больно.
И на этом фоне даже город сверху показался чуть дальше. Чуть ненастоящей.
Я поднялся и пошёл к Анне.
Она сидела у рубки на корточках и как раз пыталась затянуть ремень на боку потуже. Кровь там была. Не смертельно, но ощутимо.
— Дай посмотреть, — сказал я.
— Да ты ещё и доктор?
— Нет. Но умею отличать “царапнуло” от “сейчас упадёшь”.
— Очень полезный навык.
Я присел рядом.
Рана была скользящая. По ребру. Широкая, но не глубокая.
— Жить будешь.
— Спасибо, обнадёжил.
— Уже второй раз за ночь.
Она подняла на меня глаза.
Усталая. Бледная. Но в голове ещё всё работает.
— Тебя уже второй раз хоронят, а ты всё ещё шутишь.
— А что мне, плакать?
— Нет. Просто странно видеть, как человек после такой ночи ещё держится.
— А ты?
Она на секунду улыбнулась. Совсем краем.
— Я потом развалюсь. Когда будет можно.
— Честный подход.
— Лучший из доступных.
Савин у стены тихо простонал:
— Анна…
— Что?
— Если я сейчас сдохну, ты мою куртку не отдавай дяде. Он её всё равно испортит.
Она даже не повернулась.
— Не сдохнешь.
— Откуда знаешь?
— Потому что я устала тебя таскать. Сдохнешь — придётся тащить самому на том свете.
— Аргумент…
Нормальная у них связка. Живая. Сразу чувствуется.
Я встал и пошёл к своим.
Мать лежала у борта. Лиза сидела рядом. Отец — чуть поодаль, привалившись спиной к ржавой тумбе. Вид у него был такой, будто его три раза прожевали и один раз вернули назад. Но глаза ясные. Уже хорошо.
Я сел возле матери.
Она повернула голову.
— Ну что, капитан, — спросила она. — Это у нас уже отдых?
— Почти.
— Плохой у тебя отдых.
— Я в курсе.
— А поесть дадут?
Я даже моргнул.
— Что?
— Я, между прочим, живая. Мне после всей этой красоты есть хочется.
Лиза расхохоталась нервно и уткнулась лицом в ладони.
— Мам, ты вообще настоящая.
— А ты сомневалась?
— Я уже ни в чём не уверена.
— Это пройдёт. Наверно.
Гера подполз к мешкам, поковырялся и вытащил сухой паёк.
— Вот. Нашёл еду. Правда, на вкус как картон, но зато честно.
— Дай, — сказала мать.
Он протянул пакет с таким видом, будто вручает награду лично.
— Держите. Вы заслужили.
Она взяла, открыла зубами и кивнула ему с серьёзным лицом.
— Спасибо. Ты полезный.
Гера расплылся.
— Всё. Мне больше ничего от жизни не надо.
— Не ври, — сказала Вера. — Тебе надо очень много.
— Но это тоже приятно!
Отец смотрел на мать долго. Не лез с нежностями. Не строил сцен. Просто смотрел, как она жует сухой паёк на ржавой барже посреди бегства.
Потом тихо сказал:
— Марин.
Она подняла на него глаза.
— Что?
Он помолчал. Видно было, что слова у него сейчас идут через такую же ржавчину, как эта баржа.
— Прости.
Тишина легла сразу.
Даже Гера притих.
Мать не ответила сразу. Доела кусок. Проглотила. Потом сказала:
— Ты сейчас за что именно просишь? Давай не валить всё в одну кучу.
Вот за это я её и любил.
Потому что правда. Без красивой слюни.
Отец выдохнул через нос.
— За то, что не вытащил вас раньше. За то, что тебя забрали после меня. За то, что дети жили на могилах, которых не было. За всё это.
Она смотрела на него спокойно. Очень устало. Очень живо.
— Хорошо, — сказала она. — Это потом обсудим.
— То есть не послала?
— Я ещё слишком слабая, чтобы посылать как следует. Не обольщайся.
Он закрыл глаза на секунду. Потом хмыкнул. Почти без звука.
— Справедливо.
Лиза сидела между ними и смотрела то на одного, то на другую.
— Я даже не знаю, мне сейчас реветь или смеяться, — сказала она.
— Не надо ни того ни другого, — ответила мать. — Лучше воды дай.
— Вот. Это уже по-нашему, — пробормотал я.
Голос внутри тихо отозвался:
Уровень внешней угрозы временно снижается.
Прямого преследования по воде не фиксирую.
Рекомендуется краткий отдых.
— Слышали? — сказал я. — Даже она разрешила выдохнуть.
— Кто “она”? — спросила мать.
Лиза глянула на меня.
Отец тоже.
Чёрт.
Вот этого разговора мы пока красиво обходили.
— Внутренний модуль, — сказал я. — Та штука из узла. Она у меня в голове живёт и умничает по делу.
Мать помолчала. Потом спокойно спросила:
— И давно?
— С семнадцатого узла.
— А раньше сказать было нельзя?
— Мам, у нас как-то всё время стреляли.
— Тоже верно.
Отец устало усмехнулся.
— Привыкнешь. Главное, чтоб не болтала лишнего.
Голос внутри сухо сказал:
Замечание принято.
Лишняя болтливость снижена.
Мать моргнула.
— Она сейчас со мной разговаривала?
— Нет, — сказал я. — Это мне.
— Понятно. Тогда передай ей, что если начнёт командовать детьми, я её тоже построю.
Лиза захлебнулась смехом. Я закрыл лицо ладонью.
— Всё. Нет. Хватит. Я не вывожу.
Голос внутри после паузы ответил:
