Земляной — один. Посмотрел на меня. На стену — на Северову. На фланги — зачищены.
Поднял руки.
— Сдаюсь.
Четыре минуты. Двадцать два бойца «Наследия» — нейтрализованы. Два Мастера — один ранен, один сдался. Шесть Адептов — трое без сознания, двое ранены, один связан. Подмастерья — сметены Северовой.
Наши потери: трое церковников ранены. Один — тяжело. Ни одного убитого.
Резиденция — стоит.
Но город — горел.
Я поднялся на стену — и увидел. Пять столбов дыма — нет, уже шесть: пожары множились, перекидываясь с дома на дом. Казармы Владимира на севере. Магический Совет на востоке. Склад у доков в Нижнем городе. Рынок в Среднем. И — два свежих: квартал, где столкнулись Магистры, горел с обеих сторон развороченной улицы. Дома — те, что ещё стояли, — пылали, и из окон валил чёрный жирный дым.
На северо-западе — бой Магистров затихал. Гримуар показывал: огневик Владимира отступил — ранен, потерял половину отряда. Земляной Магистр Андрея удерживал позицию, но тоже потрёпан: каменная броня — оплавлена, аура — просевшая. Молниеносник — жив, контролирует периметр. Ни победы, ни поражения — только руины и трупы.
А дальше на юге — аура Андрея. Архимагистр. По-прежнему развёрнутая, по-прежнему давящая. Но теперь — с другим оттенком. Не гнев — расчёт. Андрей не дурак. Он начинал понимать: покушение — слишком грубое для Владимира. Бомба в казармах — слишком точное для дворцовой интриги. Кто-то играл ими обоими.
И на юго-западе, в глубине Цитадели — Ростислав. Его присутствие я чувствовал уже не через Северову, а сам — фоновое давление усилилось, как будто Архимаг чуть ослабил маскировку. Намеренно? Или просто перестал сдерживаться, наблюдая, как его план разворачивается? Ровное, холодное давление — без эмоций, без напряжения. Наблюдал. Ждал момента, когда хаос достигнет точки, из которой нет возврата — и тогда выйдет вперёд, единственный взрослый среди обезумевших детей, и скажет: «Довольно.»
— Чувствуешь? — спросила Северова. Она стояла рядом и смотрела в ту же сторону — на юго-запад, где в глубине Цитадели пряталось фоновое давление Архимага.
— Давление, — ответил я. — Не ауру — давление. Как гул за стеной. Он там. Тихий. Ждёт.
— Ждёт. Как всегда. — Её голос — без ненависти, без злости. С чем-то, похожим на усталое признание. — Шестьдесят лет я наблюдала, как он ждёт. Как подбирает людей, расставляет фигуры, готовит ходы. Терпеливый. Умный. Ни разу за шестьдесят лет не подставился. Ни разу — пока вы не вытащили Дубровина.
Даниил поднялся на стену — тяжело, с трудом.
— Дубровин, — сказал он.
— Что — Дубровин?
— Убит. Во время штурма. Кто-то из нападавших — целенаправленно, через стену камеры, огненным копьём. Прожгли стену, прожгли решётку, прожгли — его. Точечный удар, профессиональный. Они знали, где он сидит. Знали точную камеру, точный угол. — Даниил помолчал, и когда заговорил снова, в его голосе звенела ледяная, бритвенная ярость. — Планировку нижних камер знают семь человек. Семь — включая меня. Значит, крот — среди этих семи. Я вычислю его. Или — её. Теперь это вопрос дней, не месяцев.
Дубровин. Главный свидетель. Восемь лет показаний. Мёртв. Но документы — целы: архив в подвале, за тремя рунными замками. До него не добрались.
Маленькое утешение. Ростислав отсёк живого свидетеля — но бумаги остались. А бумаги — если правильно их использовать — стоят не меньше, чем показания.
Северова стояла на стене, скрестив руки, и смотрела на горящий город.
— Теперь — моя очередь, — сказала она. — Я слишком долго ждала.
Я посмотрел на неё. На шрам через глаз, на серые волосы, на лицо, которому было три с половиной века, но которое выглядело — усталым. Как лицо человека, который нёс непосильный груз и наконец увидел, что кто-то протягивает руку.
— Не одна, — сказал я. — Больше не одна.
Она посмотрела на меня. На секунду — что-то дрогнуло в её лице. Тень улыбки. Призрак того, что когда-то, три с половиной века назад, было улыбкой.
— Больше нет, — согласилась она. И отвернулась к городу.
Внизу, во дворе — люди Даниила перевязывали раненых, вязали пленных. Даниил отдавал приказы — тихо, ровно, голосом человека, который знает, что впереди тяжелее, чем позади.
Далеко, за лесами и холмами, за Серебряным Озером — Ирина. «Тень». Одна, в зоне Скверны. Охраняла девять спящих.
А вокруг нас — Новомосковск. Горящий, растерзанный, разорванный на куски собственными Магистрами и Архимагистрами. Триста тысяч человек — между жерновами чужой войны. Дружинники Владимира ещё двигались к резиденции Андрея — но медленнее, неувереннее: до кого-то начинало доходить, что всё не так, как казалось. Андрей — по-прежнему в резиденции, по-прежнему развёрнут, по-прежнему ждёт. А Ростислав — паук в центре паутины — считает минуты до момента, когда выйдет из тени.
Я стоял на стене и думал о том, как начиналось. Год назад — нет, меньше — я проснулся в бункере под Лысыми Холмами. Один, без цели, без единого живого человека рядом. Стал охотником в провинциальном городке. Убивал нежить за медяки. Пил пиво в «Берлоге». Думал, что это — вся моя новая жизнь.
А теперь — стою на стене столицы, Мастер пятого ранга, с Архимагистром по правую руку и напарником-Витязем по левую. Город горит. Магистры крушат кварталы. Архимаг плетёт заговор. И где-то в руинах Верхнего города — два наследника, каждый из которых способен стереть квартал с лица земли, готовятся к столкновению, которое может уничтожить всё.
Солдат забытой войны.
Забытой — потому что мир, в котором я воевал, стёрт с лица земли. Забытой — потому что люди, за которых я сражался, мертвы три века. Забытой — потому что никто не помнит ядерного огня и линий фронтов на тысячи километров.
Но я — помню. И Сергей — помнит. И Ирина, проснувшаяся несколько дней назад и уже вставшая на часах у бункера с девятью спящими. И Северова — которая помнит дольше и больше, чем кто-либо из живущих.
Мы — помним. И мы — здесь.
Я посмотрел на Серёгу. На Северову. На горящий город.
Всё, что было до этого — Каменка, Дубровин, аресты, бункер — было прелюдией. Первыми нотами симфонии, которая ещё не зазвучала в полную силу.
Настоящая война начинается сегодня.
И в этот раз я не собираюсь проигрывать.
