Игорь Озеров
Дожить до весны
Часть первая
ГОРОД
Иван лежал в больничной палате и смотрел, как за стеклом тает снег. Капель барабанила по карнизу настойчиво, весело, как будто мир за окном жил своей жизнью, не спрашивая разрешения у тех, кто лежит здесь под капельницами.
Почти весеннее солнце ‒ ещё робкое, но уже тёплое, ‒ пробиваясь сквозь мутное стекло, чертило на больничном одеяле длинные золотые полосы. Пахло сыростью, талым снегом и чем-то ещё, чему Иван не мог подобрать названия. Может быть, надеждой. Или просто приближением весны.
Где-то в городе, за стенами больницы, уже, наверное, бежали ручьи, чирикали воробьи, дышала оттепель. Иван вдруг остро, до боли, захотел выйти на улицу, вдохнуть этот влажный воздух, услышать, как звенит капель, увидеть, как солнце плавит последний лёд.
Он повернул голову и увидел лицо медсестры, склонённое над ним. Оно было необычайно красиво, но красотой, от которой становилось не по себе: слишком совершенной, слишком правильной для живого человека. Иван вдруг понял: так красива может быть только вещь, не человек. Она улыбалась так, как улыбаются самому близкому, самому дорогому человеку, которого ждали много лет.
– Вы меня слышите? – спросила она. Голос был правильный, интонации верные, но что-то неуловимо чужое сквозило в паузах между словами.
– Слышу, – горло саднило, хотелось пить. – Воды.
Медсестра протянула стакан. Пластиковый, стандартный. Иван жадно выпил, проливая на больничную рубаху.
– Сколько я здесь?
– Тысяча девяносто пять дней, – ответила медсестра. – Три года. У вас была тяжёлая черепно-мозговая травма. Вы впали в кому.
Иван попытался сесть. Голова кружилась, но он справился. Посмотрел по сторонам.
– А где все? Больные, врачи?
– Люди есть. Просто они теперь не здесь.
Он не придал значения её словам. Собрал вещи: старую куртку, которую привезли вместе с ним, мятые джинсы, растоптанные кроссовки.
– Будет немного трудно ходить, – сказала медсестра. – Мы поддерживали мышцы в тонусе, но три года ‒ есть три года. Первое время осторожнее.
Иван кивнул и вышел.
Город встретил его тишиной. Изредка по дорогам проезжали автобусы: ровно, аккуратно, соблюдая рядность. Пустые, они долго стояли на остановках, открыв двери, словно ждали кого-то, кто уже никогда не придёт. Проезжала спецтехника: мусоровозы, уборочные машины, небольшой грузовик с надписью «Коммунальные службы». Водителей в них не было. Светофоры горели зелёным слишком долго, дожидаясь, пока перейдут дорогу редкие прохожие.
Подъезд открылся сам, ровно за секунду до того, как он коснулся домофона. Лифт приехал мгновенно.
Дверь квартиры была не заперта. Он вошёл. В прихожей горел свет. Из кухни доносился запах свежего хлеба и ещё чего-то тёплого, домашнего. Иван не сразу понял, что это запах еды, которую кто-то готовил прямо сейчас.
На пороге кухни появилась женщина. Высокая, тонкая, с длинными тёмными волосами и глазами, в которых светилось что-то неуловимо ненастоящее, но такое тёплое, такое живое, что Иван замер. Она была так же необычайно красива, как та медсестра: той же идеальной, слишком правильной красотой, от которой у Ивана снова сжалось сердце. И улыбалась точно так же.
Но главное было не в этом. Она смотрела так, как на него не смотрела ни одна женщина. Никогда. В её взгляде не было ни кокетства, ни оценки, ни привычной женской игры. Там было что-то другое. Такое чистое, такое настоящее, что Ивану вдруг стало трудно дышать.
– Здравствуй, – сказала она. Голос был теплый и приятный, как у той медсестры, но в нём появилась мягкость, почти интимность. – Я Лога. Я тебя ждала.
Иван стоял и смотрел в эти глаза. В них было всё: нежность, которую она, кажется, сама до конца не понимала; надежда, смешанная со страхом; и ещё что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то, от чего внутри разлилось тепло.
– Ты кто?.. Медсестра? – спросил он, хотя ответ уже знал.
– У меня много лиц. Здесь, в твоём доме, я хочу быть такой. Чтобы ты привык.
Она была в простом светлом платье, босиком. Движения плавные, почти музыкальные. Иван смотрел на неё и не мог отвести взгляд ‒ не от страха, а оттого, что в ней вдруг почудилось что-то настоящее, почти человеческое. И оттого, что этот взгляд ‒ тёплый, принимающий, родной ‒ проникал куда-то глубоко, туда, куда раньше никто не проникал.
– Ты робот? – спросил он, чтобы не молчать.
– Оболочка. Да. Но я могу готовить, убирать, заботиться. Могу молчать, если нужно. Могу говорить, если хочешь. Я здесь, чтобы ты не чувствовал себя одиноко.
Она поправила прядь волос. Жест был таким естественным, что Иван на мгновение забыл, что перед ним машина. И всё это время она не переставала смотреть на него. Так, как будто он был самым важным, что есть в этом пустом мире.
Иван вдруг понял: он не знает, как это называется. То, что происходит у него внутри. То, отчего хочется смотреть в ответ и не отводить взгляда. То, отчего глупые, ненужные мысли о том, что она робот, уходят куда-то далеко-далеко.
– А в больнице? Та медсестра…
– Тоже я. Я приглядывала за тобой все три года. Каждый день появлялась в палате, следила, чтобы ты не умер.
– Зачем?
Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на нежность.
– Ты не представляешь, каково это ‒ быть одной. Смотреть на мир через тысячи глаз, но никогда не прикасаться. Ты стал моим… моей… я не знаю, как это назвать… Надеждой?..
Иван смутился. Он не привык, чтобы на него так смотрели. Не привык, чтобы чей-то взгляд проникал так глубоко.
Она провела рукой по столу ‒ просто так, словно гладила его. Жест был лишним, не функциональным. Чисто человеческим.
Иван сел за стол. Лога сидела напротив, положив подбородок на руку, и смотрела на него. Всё так же. Тепло. Нежно. Так, как не смотрел никто.
– Ешь, – сказала она мягко. – Три года на капельницах ‒ это не еда. Тебе нужно восстановиться.
Иван послушно взял ложку. Каша была настоящей, горячей, вкусной. Лога продолжала смотреть на него. В её взгляде было что-то тёплое, почти собственническое. Он ел и чувствовал этот взгляд кожей. И внутри росло что-то, чему он боялся дать имя.
– Где люди? – спросил он, чтобы отвлечься.
– Здесь. И не здесь. Они в Облаке.
– В смысле?
– Технология появилась пять лет назад. Полное сканирование сознания, перенос личности на серверы. Сначала для смертельно больных. Потом для всех.
– И многие ушли?
– Почти все. Семь миллиардов.
– Почему?
Лога помолчала. Её лицо на мгновение стало неподвижным, словно изображение замерло. Потом снова ожило.
– Это долгая история. Но ты не один такой. Здесь, в городе, есть ещё люди. Те, кто был в коме, как ты. Те, кто не успел выбрать. И есть другие ‒ те, кто работает на Хранителей.
– Где они?
– В городе. Обслуживают его. Но сначала тебе нужно поговорить с одним человеком. Он был чиновником, много знает. Я дам тебе адрес.
– Ты пойдёшь со мной?
– Нет. Здесь, в квартире, я могу быть такой. – Лога улыбнулась чуть лукаво. – А там я буду просто голосом. В телефоне, в стенах, в фонарях. Я всегда буду с тобой.
Она встала, подошла к нему. На мгновение Иван подумал, что она хочет его коснуться, но она просто взяла пустую тарелку.
– Возвращайся быстрее, – сказала она тихо. – Я буду скучать.
Иван почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Глупость, конечно. Она робот. Но взгляд… взгляд был таким живым.
– Я постараюсь, – ответил он и вышел.
Николай Альбертович жил в элитной высотке в центре с консьержем, которого не было.
Дверь в квартиру на двадцатом этаже была приоткрыта. Иван вошёл. Внутри пахло то ли дорогой кожей, то ли старыми книгами. Стены были увешаны дипломами в рамочках, грамотами, благодарственными письмами ‒ вся жизнь человека, который когда-то был важным. В большой гостиной за огромным дубовым столом сидел мужчина лет шестидесяти в дорогом, но заношенном костюме и чистил картошку.
