Кому много дано. Книга 4 (СИ) - Каляева Яна

Мы снова оказываемся в кабинете Олимпиады. Надеюсь, здесь не прошло двадцать лет… Нахожу глазами настенные электронные часы с датой внизу, и сразу отлегло от души. То же число, что было утром. За окном сгущаются сумерки. Здесь прошло совсем немного времени, хорошо хоть, Немцов со Степкой успели смыться, и даже сейф выглядит закрытым.

Олимпиада, не обращая внимания на нас с Колей, подходит к зеркалу. С минуту любуется собой, на губах змеится горделивая улыбка. Высвобождает из стянутых в узел черных волос локон, который сам собой завивается крутыми колечками, оттеняя тонкие и яркие черты лица.

Наконец поворачивается к нам и объявляет:

— Ну вот все и разрешилось благополучно! Давайте же выпьем чаю.

Коля, который обычно за словом в карман не лезет, только потерянно моргает. Олимпиада как ни в чем не бывало подходит к настольному стационарному телефону — такие тут в каждом кабинете. Наверное, охрану вызовет… Меня же технически какое-то время не было в колонии, логи браслета это зафиксировали. По моему опыту, такое вполне могут спустить на тормозах — учреждение рядом с аномалией, случаются перебои со связью — кому нужно с бумагами возиться лишний раз… А могут и не спустить, пришить попытку побега. Тогда выговором или даже карцером я не отделаюсь.

Однако Олимпиада набирает всего лишь Карася:

— Вольдемар Гориславович, будь любезен, подай мне чаю в кабинет… Да я это, я, неужто по голосу не признал? Богатой буду! И бутербродов принеси, с севрюгой и с бужениной.

Когда она кладет трубку, я сбрасываю наконец оцепенение и шагаю к молодой теперь женщине:

— Что ты делала в Изгное? Как попала к Владыкам, какие им поднесла подарки? Какой договор заключила? Что отдала в уплату? Это ведь нас всех касается, всей колонии, верно?

Прежде, как бы я к старой ведьме ни относился, обращался к ней неизменно на «вы», воспитание не пропьешь. Но теперь, когда она близка ко мне по возрасту, церемонии можно отбросить.

— Ах, Егорушка, до чего же ты дурно воспитан, — все-таки в интонациях этой яркой красотки прорезается иногда что-то старческое. — Присядь, охолони, возьми себя в руки… Неужто не хочешь по-семейному наши дела решить, без вызова охраны, карцера и дисциплинарных взысканий — к чему нам это все?

— По-семейному, говоришь? Отвечай, в чем состоит твой Договор⁈

— Договор с Нижними Владыками — дело конфиденциальное, даже, не побоюсь такого слова, интимное. Разве я хоть раз тебя спросила о Договоре, заключенном твоей семьей? Хоть мне и было ужас до чего любопытно…

— Да уж, прямо ты, может, и не спрашивала, но напичкала тут все своими шпионами. А еще каких-то кровавых клоунов ко мне подослала, они ж меня на пути в Тару чуть не грохнули, расспрашивая про Договор! Что, не помнишь уже?

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — усмехается красотка-бабушка. — У тех лихих людишек четкая была инструкция: наследника не убивать и не калечить, только припугнуть. Жаль, что ты оказался не из пугливых, Егор, и мне пришлось потратить столько времени — а ведь его у меня оставалось немного, годы довлели… Но наконец-то все разрешилось благополучно.

— Как — благополучно? Для кого?

Красотка спокойно смотрит на меня мертвыми своими глазами:

— Какой же ты нетерпеливый юноша… Скоро сам все увидишь. Не буду портить тебе сюрприз. Одно важно помнить: я не хочу тебе зла, ты все же родная кровь… Теперь, когда ты не нужен более для осуществления моих планов, нет никакой необходимости тебе оставаться в колонии. Скоро устроим тебе освобождение — и будешь свободен, как ветер! Хочешь, в Таре живи, хочешь, отправляйся мир посмотреть. Образование, карьеру — все выправим тебе в наилучшем виде, ни в чем не будешь знать отказа. И друзей можешь с собой забрать. И черного урука, и эльфиечку, и уваловского мальчика, и того умненького сироту… Их всех тоже отпустим на все четыре стороны. Ты ведь хочешь, чтобы у твоих друзей все было хорошо? Не хочешь, чтобы с ними случилось что-то плохое, правда, Егор?

У меня екает сердце, и мелькает несвоевременная мысль — а хорошо, что Вектры больше здесь нет, хотя бы до нее эта гадина не дотянется. Пожалуй, это все-таки было лучшим моим решением — отослать отсюда Вектру.

— Мы все хотим, чтобы все было хорошо, а чтобы было плохо, мы не хотим, — завершает Олимпиада с торжествующей улыбкой. — Так что просто живи свою жизнь, Егорушка, наслаждайся молодостью… ах, до чего же мало люди ценят молодость в твои годы… А в мои дела не вмешивайся. Что должно, то произойдет, а у тебя и твоих друзей все сложится благополучно. Все, мальчики, ступайте отдыхать, день непростой выдался…

И тут Коля впервые после возвращения из Изгноя подает голос:

— Б-бабушка… П-почему ты мне ничего не сказала? Почему все время используешь меня втемную?

— Из заботы о тебе, Коленька. К чему обременять тебя лишними печалями? От тебя так в итоге ничего и не потребовалось, другие расплатились, не такие ценные. Меньше знаешь — лучше спишь, да если что, срок короче выйдет, спроси любого следователя… Что же ты так побледнел, милый? Бабушка шутит. Все идет благополучно. Ступайте к себе, мальчики, а то вот уже и Вольдемар Гориславович подоспел с моим чаем…

Успеваю краем глаза заметить стекшую вниз рожу Карася, который вместо бабули видит молодую красотку. Уверен, уж его-то Олимпиада застроит так, что он и пикнуть не посмеет, не то что выразить удивление таким развитием событий.

Она не только Карася застроила…

На выходе из административного корпуса спрашиваю:

— Коля, у тебя выпить есть?

— А? Что? Выпить? — удивляется Коля. — Хм, немного, но есть. Коньяка осталось штук пять или шесть. Ящиков, я имею в виду. Хватит, как думаешь?

— После такого-то? Не факт, что хватит. Но мы попробуем. Попробуем довольствоваться тем, что есть.

Мы добредаем до «виллы» Николая и усаживаемся на крыльце. Приваливаюсь спиной к колонне, выкрашенной в изысканный цвет слоновой кости. Краска легла пятнами, и теперь колонна напоминает больного лишаем. Но такие мелочи меня уже не смущают.

Николай разливает коньяк из пузатой бутылки. По жестяным кружкам — они первыми подвернулись под руку.

До середины бутылки мрачно молчим, а потом Николеньку прорывает:

— Меня ж воспитывали так, что старость надо уважать… «Старость не высмеивай — ведь ты движешься к ней», да. Что какая бы бабуля ни была, а она старше и тем всегда права. А тут… — Коля залпом выпивает коньяк и тут же наливает еще себе и мне, не обращая внимания, что благородный напиток переливается через край и хлещет на и без того уже грязную клеенку. — Ты говоришь, расплата будет за счет колонии, да?

— Ну а за счет чего еще, Коля? Толпа сбившихся с пути молодых магов — это же офигеть какой потенциал.

— Мда… Думаешь небось, что раз я пьяница и разгильдяй, то мне наплевать на этих мальчишек и девчонок? Я никого из них никому не отдавал, честью клянусь! Но мало ли что могло пройти мимо меня… Просто… не мое это, не был я готов к этой роли.

— К роли попечителя?

Похоже, внутри Николеньки зреет какое-то решение. Но прийти к нему он должен сам.

— Да не только… То есть и это тоже… Ну и вообще. О, смотри, Немцов идет! Сейчас будет читать нам нотации.

Коля торопливо убирает коньяк под стол. Ну и кто тут, спрашивается, попечитель колонии и кто — заключенный? Не то чтобы под хилым пластиковым столом особо можно было что-то спрятать, но Немцов старательно не смотрит на бутылку, а обращается прямо ко мне:

— Егор, десять минут до отбоя. Ты должен быть в казарме. Таков регламент.

— Да к Морготу ваш регламент! — Коля шумно икает. — Я как п-попечитель и как дядюшка разрешаю Егору остаться. И даже настаиваю. Сегодня мы заслуживаем как следует выпить. У нас тут в-внеплановое мероприятие… по примирению с реальностью.

Немцов продолжает смотреть на меня выжидающе. В руках у него пластиковая папка с бумагами. Как же он вечно некстати со своими очень, безусловно, правильными воспитательными моментами… Закатываю глаза: