Кому много дано. Книга 4 (СИ) - Каляева Яна

— Записи у нас, — Немцов качает головой. — Но как мы можем быть уверены, что они не скопированы в облако? Николай Фаддеич, ваша бабушка чуждается информационных технологий?

— Она больше не бабушка, — глухо говорит Коля. — То есть бабушка, но… а, сами увидите, этого не опишешь. Нет, она всегда следила за последними достижениями прогресса. В программировании искинов, например, получше меня разбирается.

— Значит, не стоит надеяться, что записи можно уничтожить вместе с хранилищем из сейфа, — резюмирует Немцов. — Нужно найти способ удалить их с неизвестного нам сервера… Я, пожалуй, знаю одного разумного, который на такое способен. Вернее, одну.

— Даже не думайте, — отрезаю я. — Мы не будем втравливать в это Вектру. Она до сих пор освобождена условно, одно нарушение — и… Нет. Не для того я ее отсюда вытаскивал, отказавшись от… а, не важно. Важно, что мы будем искать другой способ.

— Другой так другой, — Немцов поднимается из-за стола. — Спасибо за коньяк… иногда нужно. А мне пора на дежурство, я и так уже опоздал. Егор, ты идешь?

— Нет, я сегодня с дядь Колей побуду.

Не только и не столько ради коньяка — пить я уже перестал, снял стресс и хватит. Не тот теперь исторической момент, чтобы наклюкиваться в зюзю. Однако от господина попечителя в нашей ситуации кое-что зависит, и лучше бы мне держать руку на пульсе.

Немцов уходит. Солнце уже село, быстро темнеет. Гром и Щука, которые все это время маячили неподалеку, сообщили, что уходят спать. А Коля вдруг принимается взахлеб рассказывать о своей службе на чжурчжэньской границе — смешные истории, нелепые, грустные… Кажется, ему просто надо выговориться. Он уже даже почти не пьет, просто задумчиво смотрит в темноту. Похоже, тяжело переживает, что родная бабушка рассматривала целый этап его жизни как разменную карту в непонятной ему игре.

Гаснет лампочка. Коля матерится себе под нос и зажигает припасенную на такие случаи свечу:

— Проводку тянули на отвали, через день пробки выбивает…

Так проходит пара часов — а впрочем, я не особо слежу за временем. Чувствую себя не очень, голова наливается свинцом, в животе ноющая тяжесть — непростой день сказывается. Пару раз жалею, что все-таки не ушел спать в казарму.

А потом я слышу звон.

— Морготовы комары, — бурчит Николай и машинально щелкает пальцами, отгоняя насекомых. Я сам частенько так делал, пока был аэромантом.

Однако звон нарастает — высокий, пронзительный, от него начинают ныть зубы. Обычные комары так не жужжат…

— Коля, — прерываю я дядюшкины излияния, — что-то не так.

Звон становится невыносимым, и тут из темноты вылетают переливающиеся синевой тени, каждая размером с жирную крысу. Из две… пять… пара десятков… сотни!

— Твою мать, дрожнецы! — вопит Коля, вскакивая на ноги.

Он взмахивает рукой, и воздух взрывается. Ударная волна сносит ближайших дрожнецов, размазывая их по стенке.

Все-таки аэромантию второй ступени не пропьешь!

— Племяш, — голос Николая звучит напряженно, но с ноткой азарта. — У нас гости. А я, как назло, не в парадном мундире!

И сбивает еще один рой дрожнецов.

Присутствие духа — это хорошо, я давно заметил, что в минуты опасности дядюшка мигом мобилизуется. Вот только… это же явно порождения Хтони, не существует в природе таких тварей!

А мы в колонии, за линией магической защиты, которая никогда не давала сбой. Даже на Рождество, когда в Таре мерзлявцы разгуливали по торговому центру, защита колонии выдержала!

Что же произошло сейчас?

Некогда размышлять. Выбираю из груды строительного мусора доску поувесистей. С ней я чувствую себя не таким бесполезным — ведь у меня нет боевой магии…

Рой перестраивается с пугающей скоростью. Дрожнецы заходят с флангов, обтекая вихрь. Коля запускает еще одну ударную волну и заливисто смеется. Да, хитросплетения интриг — это не его, но когда доходит до драки — он чертовски хорош!

…Только не видит, как к нам приближаются две человекоподобные фигуры. Высокие, неестественно прямые, белые, с пустыми глазницами и беззвучно шевелящимися губами. Они движется плавно, словно плывут над землей, не касаясь ее.

Вспоминаю — полудницы. Про них рассказывал Увалов: «Полудницы, они вопросы задают. Вопросы у них простые, но от них мозги плавятся. Им не ответы нужны, им сам процесс нужен. Пока думаешь — они тебя выпивают».

— Коля, полудницы на шесть часов! — ору я.

А они начинают беззвучно шевелить губами.

Я чувствую это сразу. В голову вползает чужой голос — теплый, волнующий: «Сколько зерна в поле? Зачем ты здесь? На что рассчитываешь?» Вопросы множатся, лезут в мозг, высасывают волю, заставляют забыть, что творится вокруг… потому что задевают за живое.

«Как ты можешь обещаться одной девушке, когда все время думаешь о другой?»

Да какого лешего⁈ Не ваше собачье дело! Но правда, как… Черт, не теперь!

— Коля! — зову я, однако дядя не отвечает.

Он стоит, вцепившись в перила крыльца побелевшими пальцами. Лицо искажено. Полудницы достали его. Он пытается ударить ветром, но вырывается лишь слабый порыв, едва поднимая пыль.

А давление на мое сознание резко слабеет. Николай — маг второго порядка, у него много эфира, он более вкусная пища для этих тварей.

— Вы не понимаете! — дядя рьяно оправдывается перед голосами в своей голове. — Это не было бесчестно! Есть честь — и честь! Личная честь и честь семьи, и одно другому не третье, служение есть жертва, чем-то всегда приходится жертвовать…

— Коля, не слушай их! — ору я. — Выкинь из башки эту дрянь!

Но дядя только бессмысленно улыбается, нелепо взмахивает руками и валится наземь. Рой дрожнецов тут же покрывает его тело шевелящимся черным ковром.

Интермедия 3

Макар. В мареве деструктивных тезисов

Дорожка от «виллы» к жилым корпусам петляет между хилыми кустами, огибает котельную и выводит меня к турникету хоззоны. Турникет, разумеется, сломан уже третий месяц, и я прохожу мимо него, привычно толкнув вертушку бедром.

До корпусов «Буки» и «Веди» отсюда минут десять спокойным шагом, а я как раз не тороплюсь.

Потому что в голове каша из того, что рассказали Егор и Гнедич-младший, и что я сам выяснил. Помолодевшая Олимпиада Евграфовна, договоры, Владыки… Звучит как страшная сказка для малолетних магов, рассказанная на ночь.

Кстати, наступает как раз она. Ночь.

И вот тут я вдруг понимаю: что-то не так.

Тихо! Слишком тихо для июльской ночи в Западной Сибири. Обычно, лишь выйди в это время на улицу, над ухом начинает звенеть комар. Да что там над ухом, прямо на лицо, твари, садятся без стеснения. К утру весь в укусах, несмотря на репеллент от Солтыка и защитные контуры на окнах. А сейчас я топаю по территории уже минуты три и… нету комаров!

Внезапно вспомнился Белозерск — тамошний вечер с пятницы на субботу, когда в НИИ маленького чистенького наукограда произошел прорыв Хтони — в результате экспериментов некоего доцента Немцова в том числе.

Да что ж такое, опять эти мысли навязчивые…

Слева, за оградой спортивной площадки, которую Карась называет «сектор досуга», что-то шевелится. Я напрягаюсь, но это всего лишь черный пес по кличке Грач, принадлежащий одному из охранников. Сторожевых собак внутри периметра колонии, разумеется, не держат, но есть вот этот ушастый Грач, который то ли служит, то ли нет. Его иногда при профилактическом шмоне спален используют.

А ты, собственно, чего здесь сидишь, собаня? Почему не с хозяином, не в дежурке?

Грач залез под скамейку и тихо, жалобно поскуливает, глядя куда-то в сторону болота.

Да блин.

Оставив попытки дозваться пса из-под лавочки, ускоряю шаг. Почти бегу к корпусу «Буки».

До корпуса юношей остается метров пятьдесят. Я уже вижу его силуэт за деревьями: одноэтажное кирпичное здание, выкрашенное в жизнерадостный желтый цвет, который ночью смотрится скорее неприятно. В окне дежурного горит свет, в окнах спальни юношей — нет, как положено. А у входа должен стоять ночной надзиратель, Кирюха Семенов, молодой парень, который обычно, уткнувшись в опричный смартфон, сосет электронную сигарету, игнорируя общий запрет курить у крыльца. Ефрейтор Тюремного приказа.