Порох непромокаемый (сборник) - Етоев Александр Васильевич

— Чего-то в этом роде я от него и ждал, — сказал товарищ капитан Немов, дослушав мой рассказ до конца. — Сейчас два ночи. Времени в запасе, хоть и маловато, но есть. Ты, Игнатьич, в лодку пока сходи, ключи свои из мотора вытащи, а то не ровен час в самый нужный момент какая-нибудь закавыка с двигателем случится. А я пока с ребятами проведу беседу. Как-никак, они в этом деле самые непосредственные участники.

Дядя Коля кивнул и полез выполнять задание.

Товарищ капитан Немов обнял нас со Щелчковым за плечи:

— Я ведь, ребята, не просто вас сюда пригласил полюбоваться на мою красавицу лодку. Как она вам, кстати, понравилась?

Мы кивнули, и я спросил:

— Товарищ капитан Немов, а почему у нее такое название?

- Ну, — смутился почему-то капитан Немов, — не «Акулой» же мне было ее назвать или «Корюшкой». «Любовь Павловна» — по-моему, очень славно. Разве нет?

— Любовь Павловна это наша соседка, — сказал Щелчков. — И фамилия у нее — Сопелкина.

— Да? — сказал на это капитан Немов. — Ну и что она, на ваш взгляд, за женщина?

— Дура она! Дура и вредина! — выпалил я в ответ. — Продала нас с потрохами какому-то психованному маньяку, помешанному на каких-то пиявках...

— Это не она, это он... Это он негодяй и шкурник. А она... Она хорошая, она добрая. Она делает такие котлеты... — Он взволнованно проглотил слюну. — А еще она меня очень любит. — Он с достоинство посмотрел на нас. Потом смутился и опустил голову. — Ну и я ее... в общем, тоже.

— Все понятно. — Щелчков набычился и скинул руку капитана со своего плеча. — Пошли отсюда. — Он потянул меня за рукав. — И лодка ваша так себе лодочка, в такой только в Фонтанке плавать.

— Нет, ребята, вы меня не так поняли. — Капитан Немов страшно разволновался. — Вам домой сейчас никак невозможно. Дело в том... — Лицо его стало огненным. — Дело в том, что... как вы его назвали? Да, психованный маньяк, ну так вот... Дело в том, что это мой родной брат.

— Ну попали... — сказал Щелчков. — Значит, вы с ним работаете на пару?

— Не шутите так больше, молодой человек, пожалуйста! Я вам только добра желаю. Это я вас вызвал сюда секретной запиской, когда узнал, что брат вас преследует. Чтобы предотвратить душегубство и живодерство с его стороны.

— Получается, это не мы к вам сюда на помощь спешили, это мы сами себя спешили спасти?

Кажется, я запутался окончательно.

— Секундочку, — вмешался Щелчков. — А у этого вашего брата, кроме вас, еще братья есть?

Я понял, почему он спросил. Тогда, в саду на скамейке, Сопелкина кричала на Севастьянова, что он убийца своего брата.

— Нет, других братьев нет, — ответил капитан Немов.

Щелчков собрался спросить еще, но товарищ капитан Немов ему не дал.

— Знаю, ребята, знаю. — Он снова посмотрел на часы. — Вопросов у вас ко мне, наверное, набралось достаточно. Поэтому предлагаю так. Сейчас я рассказываю самое основное. Потом... — Он нахмурил брови. — Потом — судя по обстоятельствам. Но в первую очередь ваш пленный товарищ. Будем вашего товарища выручать.

Он внимательно посмотрел на нас и начал свой суровый рассказ.

Глава двадцать третья

ИСТОРИЯ РОДНЫХ БРАТЬЕВ

Лет, примерно, до четырнадцати-пятнадцати мы с братом жили, как на разных планетах. Он все время пропадал во дворе, я же в основном сидел дома и, кроме школы, практически не бывал нигде. Я рос хилым, спортом не увлекался, читал фантастику и мечтал полететь на Марс. Брат был младше меня на год, книжек он не читал вообще, а во дворе занимался тем, что мучил бедных четвероногих жителей. Поймает там какую-нибудь дворнягу, привяжет к водосточной трубе и ну выдергивать ей шерсть по шерстинке. Или птичек ловил петлей — воробушков, голубей, синичек — и отпиливал им лобзиком лапки. Когда его за это наказывали, он нервничал и больно кусался, говоря учителям и родителям, что делает это в научных целях — для проверки животных на выживаемость.

Потом я окончил школу и поступил на водолазные курсы обучаться профессии водолаза. Все мальчишки тогда чем-нибудь увлекались — водолазным делом, воздухоплаванием, радио или чем другим. А потом началась война, меня призвали в водолазные войска, и воевал я в них до самой победы. Служба была тяжелая, из дома никаких весточек — по причине моей сугубой секретности и невозможности оглашать местопребывание. Поэтому, что там с братом — жив ли, мертв ли, имеет ли броню, — об этом я ничего не знал.

Войну я кончил в звании капитана. Когда же я вернулся домой и вошел в нашу квартиру на Канонерской, первый, кого я увидел, был спящий на оттоманке братец. А рядом с ним на столике у стены стоял аквариум с раздувшимися пиявками. Оказывается, пока я сражался и в шлеме и свинцовых ботинках тянул лямку на подводных фронтах, брат, действительно, получил броню и проработал все военные годы в Вологде на пиявочном производстве. Работой своей он гордился и в спорах со мной доказывал, что если бы не его пиявки, победа над фашистскими оккупантами отсрочилась бы на несколько лет. Я смеялся над этой глупостью, он злился на меня, и мы ссорились.

Так мы ссорились года три, пока братец мой не съехал с квартиры, женившись на молоденькой продавщице из зоомагазина на Боровой. Пять лет я с ним практически не встречался — было некогда, я увлекся изобретательством. Слышал иногда от знакомых, что братец то ли сошел с ума, то ли погрузился в науку, то ли первое и второе одновременно. Из-за вечной нехватки времени навестить его и выяснить, что да как, я так ни разу и не собрался.

Главной целью моих тогдашних забот была, конечно, машина времени. Остальное придумывалось по ходу — и шляпа-гиперболоид, и вечнозеленый веник, и деревянный магнит, и кирпичи, не тонущие в воде. Принцип работы машины времени пришел мне в голову как-то ночью, во время бессонницы, когда я слушал, как тикают на стене часы. Тиканье расходилось волнами: тик — и идет волна, тик — и бежит другая. Я подумал, а что, если в доме установить такое число часов, чтобы волны времени, ими распространяемые, накладываюсь одна на другую, скрещивались, пересекались, образовывали густую сеть. Тогда можно ретушировать его бег, подгонять, тормозить, даже, вероятно, и останавливать.

Идея завладела мной полностью. Три ночи я просидел над расчетами и на четвертую получил результат. Признаться, он меня не обрадовал. Оказывается, чтобы управлять временем, требуется ни много ни мало, а ровным счетом сто сорок часовых механизмов, попросту говоря — часов. Часы же в то тяжелое время были страшно дефицитным товаром, будильники, и тех было не достать, не говоря уже о чем-нибудь посущественней, вроде ходиков с кукушкой, к примеру. И стоили часы очень дорого.

Поначалу я, конечно же, приуныл. Работал-то я по-прежнему водолазом, а какие у водолаза деньги. Тогда меня и попутал бес. Я решил, а чем черт не шутит, напишу-ка я заявку на изобретение, отправлю ее в соответствующую комиссию и получу государственную поддержку. В смысле деньги на покупку часов, не настенных, так хотя бы будильников. Написал я, в общем, эту заявку, назвал себя народным изобретателем, запечатал ее в конверт и бросил в почтовый ящик.

И вот проходит неделя, и является ко мне человек. Представляется: такой-то такой-то, газета «Смена», корреспондент. Прибыл, мол, по заданию редакции к народному изобретателю, то есть ко мне. Расскажите, говорит, кто вы есть и давно ли увлекаетесь изобретательством. И что уже успели внедрить. В масштабах, говорю, государства успел внедрить лишь спецкаблук для ботинок, увеличивающий прочность сцепления между грунтом и ногой водолаза. И рассказал во всех подробностях про каблук. После этого часа четыре, если не пять, я излагал ему свою теорию времени, рисовал карандашом цифры, расписывал, какие возможности открывает машина времени человечеству. Три чайника чая выпили и две сахарницы сахару извели до того, как корреспондент ушел. Сфотографировал меня на прощанье, пообещал, когда статью напечатают, прислать по почте экземпляры газеты.