Зодчий. Книга IX (СИ) - Погуляй Юрий Александрович

Присев на корточки, я промокнул каплю с пола платком, после чего снова встал и осторожно засунул добычу в нагрудный карман. Вечный задрожал. Кулаки его сжались от ярости. Рана на ладони уже затянулась.

— Всё равно кровь пролилась, — пояснил я свой поступок, после чего добавил:

— Люций. Я пришёл к тебе с разговором, а не угрозами. Не хочешь участвовать в этом — не надо.

— Вот именно. Не хочу! — холодно сообщил бессмертный. После чего в сердцах плюхнулся на диван, скрестил руки на груди и отвернулся от меня, мельком глянув на пульт. Саша растерянно застыла на месте.

Я сменил тему:

— Как у тебя дела со Скверной? Слышно в ней что-нибудь?

Он поморщился:

— Гул. Гул. Ничего чёткого. Всё стало почти как прежде…

— Ладно, спасибо. Простите, что так ворвался, — двинулся я к выходу.

Когда за мной закрывалась дверь, Люций немного нервно и испуганно спросил:

— Ну что?

Вопрос, явно, адресован был не мне. И пока Саша не ответила — нужно успеть сбежать с крыльца. Трагедия бессмертного была понятна, однако, надеюсь, Панова сейчас вправит ему его безумные мозги на место.

Платок со следами крови я отнёс Буревому, уже зная, что тот ответит. Биомант выглядел гораздо лучше, чем в прошлую нашу встречу. В нём стало меньше безумия и одержимости. Он даже в душ сходил и переоделся. Теперь Емельян Олегович гораздо больше был похож на умудрённого опытом специалиста.

Пока в его руках не оказался платок. Биомант потерял всяческое самообладание уже через минуту.

— Где вы это взяли⁈ — просипел он, после чего откашлялся и повторил:

— Где вы это взяли⁈

— Значит, это оно? — ответил вопросом на вопрос я.

— Вы можете достать ещё? — последовал моему примеру биомант.

— Подумаю, что можно сделать. Так это оно?

— Состав тот же. Михаил Иванович, я боюсь, вы находитесь в типичном заблуждении идеального гуманизма, — Буревой осторожно положил платок на лабораторный стол.

— Идеальный гуманизм? — не понял я.

— Попробую объяснить, — биомант снял очки, дохнул на линзы и принялся их протирать, задумчиво продолжая. — Раз вы здесь, а носитель не в одном из ваших новых баков — значит, вы не готовы положить его жизнь во имя науки. Это очень благородное, но губительное устремление. Идеальный гуманизм. Когда забота о благополучии одного человека становится выше, чем благополучие всего человечества.

Я покачал головой, после чего поднял взгляд на Рапиру:

— Не пора ли нам приводить в чувство нашего друга?

— Вы уходите от разговора, Михаил Иванович? — догадался Буревой.

— Именно, Емельян Олегович. Мне нужно время, чтобы продумать дальнейшие шаги по крови. Нам сильно пригодится, если вы определитесь с другими ингредиентами зелья.

Он проследил за моим взглядом, направленным на флакон, и понимающе кивнул. Затем тоже уставился на охотника в биомодуле. Вообще, Рапира выглядел совсем как обычный человек. Разве что спящий в огромном мутном баке, со зловещей маской на лице, и опутанный проводами. Внутри меня напрягся звенящий узел нетерпения. Даже к горлу ком подступил. Я поймал себя на мысли, что машинально стиснул челюсти. Пришлось выдохнуть и старательно расслабиться.

Момент истины. Буревой прочувствовал мой настрой и отступил, предоставив мне возможность самому заниматься бедным охотником. Я действовал неторопливо и максимально собранно, настраивая биомодуль на выгрузку. Дрожь никак не унималась несмотря на нарочитую неспешность.

Я настолько щепетильно проверял каждый этап, что Буревой ненадолго вернулся к своему лабораторному столу, явно заскучав. Однако и это меня не подстегнуло. Потому что сейчас всё важно. Так, показатели все на идеальном уровне. От проводимости сосудов на шее до банального сердечного ритма. О сатурации и давлении можно даже не заикаться.

Честно говоря, всем бы такое биологическое здоровье.

Когда тело Рапиры оказалось на медицинской койке, хорошо подходящей как к отдыху пациента, так и к его вскрытию, я методично притянул ремнями руки и ноги несчастного. Буревой встал в изголовье койки. Опустил ладноь на голову охотника. Губы биоманта побелели, сжавшись, однако Емельян Олегович с удовлетворённым видом кивнул. После прошёл вдоль койки, касаясь кожи в тех местах, где она была уничтожена Скверной, а после восстановлена инъекцией.

— Я не вижу ничего необычного. У него даже почки как у молодого. Простата в идеальном состоянии. Каждому бы такую, честное слово, — пробормотал Емельян Олегович. — Ну, кроме женщин, разумеется. Можете приступать, ваше сиятельство.

Я хранил царское спокойствие, несмотря на внутреннее волнение. Мои пальцы не дрожали. Со скучающим видом я отсоединил трубку, питающую Рапиру успокоительным. Но перед этим, на всякий случай, проверил: легко ли выходит клинок с гравировкой. От греха подальше.

Несколько секунд ничего не происходило. Обращённый охотник лежал на койке, грудь его вздымалась от спокойного дыхания. Глубокий и безмятежный сон, навеянный целым букетом медицинских препаратов.

— Готовьтесь, — сказал Буревой, и тут лежащее тело вздрогнуло. Рапира рванулся в путах, напрягая все мышцы. Откинулся на спину, сильно дёрнул руками, после чего уставился на ремни и ощерился.

Я почувствовал касание одарённого к силе, но в следующий миг охотник увидел меня.

— Михаил Иванович! Что происходит? — чистым и ясным голосом проговорил он, а затем побледнел. — Я… Простите, ваше сиятельство. Я… Я не знаю, что на меня нашло! Где я⁈ Я голый⁈

— Как вас зовут, молодой человек? — спросил Буревой, и Рапира дёрнулся. Он только сейчас заметил моего спутника.

— Гриша. А вы, простите…

— Где вы родились? — Емельян Олегович поднял руку, прерывая расспросы. — Мне необходимо задать вам несколько вопросов разной сложности, отвечайте, пожалуйста, быстро.

— Великие Луки, — мигом сообразил Рапира.

Биомант снова кивнул. Целых десять минут он сыпал вопросами к привязанному охотнику, прежде чем с уверенным видом сообщил:

— Повреждений мозга нет. Память в порядке.

После снова прошёлся вдоль стола, касаясь ошеломлённого охотника пальцем. Тот содрогался от каждого прикосновения, изумлённо наблюдая за тем, как дёргается то его рука, то нога, повинуясь коротким импульсам биоманта.

— Рефлексы в норме, — подытожил Буревой, обернулся ко мне и с намёком проговорил:

— Это чудо, Михаил Иванович… Спасённая жизнь. Выдернутая из Скверны!

Я молчал, старательно сдерживая внутренний триумф. После чего неторопливо освободил лежащего. Рапира поспешно слез со стола, прикрываясь и стараясь держаться так, чтобы видеть нас обоих.

— Что ж, Рапира, кажется, тебе придётся ещё поработать, — заметил я с улыбкой.

— Где я, ваше сиятельство? Почему я здесь? — почти взмолился тот.

— Ты был ранен. Тяжело. Емельян Олегович вытащил тебя с того света, — вполне себе версия.

Он посмотрел на свои руки:

— Я… Я помню меч. Он становился частью меня. Я помню голос. Голос, который был… Моим и не моим. Я помню, что хотел убить вас. Больше всего на свете хотел. Простите. Но это был не я… Не мои мысли! И мои!

— Знаю, Рапира. Рад тебя видеть.

Охотник нахмурился. Сжал, разжал кулак:

— Во мне была Скверна? Да? Господи.

— Мой тебе совет, Рапира, держи это при себе, — посоветовал я.

— Но ведь Скверну нельзя обратить, ваше сиятельство! — не унимался тот. — Скверна забирает навсегда. Она как смерть, только хуже. Её нельзя обратить! Что вы сделали⁈ Как вы это сделали⁈

Он резко повернулся к Буревому. Тот же поправил очки и перевёл вопросительный взгляд на меня.

— Рапира! — повысил голос я, привлекая внимание испуганного охотника. — Соберись.

— Вы не понимаете, ваше сиятельство, — помотал головой тот. — Вы не понимаете. Если… Если я был в Скверне, если я сражался за неё, а я помню, как сражался… То. Все те, на кого я охотился до этого. Они… Могли исцелиться⁈ А я просто их убивал?