Карта того, что внутри (ЛП) - Джонс Стивен

Вот она, старая индейская история.

В общем, дом, который мы снимали, был площадью 1140 квадратных футов. Это я знал из наклейки на задней стенке кухонного шкафа под раковиной.

Квадратные футы ни о чём не говорят.

Для целей доставки наш дом был почти двадцать футов шириной и примерно втрое длиннее. Замеры я производил с помощью Дино, который удерживал рулетку неподвижно каждые двенадцать футов — с красным эскимо, таявшим у него в левом кулаке, — так что несколько дюймов могли потеряться.

Двадцать футов ширины — звучит как трейлер, я знаю; мы в одном тоже жили. Разница между трейлером и модульным домом в том, что модульный привозят и он там в общем-то остаётся, а трейлер сохраняет колёса и дышло, на котором его тянут, — чтобы при нужде мог кочевать. Юбки у обоих не переживают зиму, обшивка примерно та же, и если у тебя есть по одному такому, можно потереть их друг о друга, как воздушные кукурузные чипсы, и получить дом побольше и поинтереснее.

Я говорю всё это потому, что на следующей неделе после того, как я увидел отца, я обыскал каждый дюйм этих 1140 квадратных футов в поисках следов его прохождения.

Я хотел найти хоть один потерявшийся бисеринок, одно случайное ярко-синее перо. Даже восковой след на дверном косяке — там, где он мог дотронуться, стирая зуд со щеки.

Он вернулся и смотрит за нами, я знал.

Из-за этого я стал строже с Дино — доказать, что был хорошим старшим братом в отсутствие папы. Что я тяну его ношу.

Ещё из-за этого я начал осторожно расспрашивать маму об отце. Какой была его первая машина? Последняя? Где она его встретила? Что он делал? Он сам дал мне имя, или она? Какая была лучшая драка в его жизни? Сколько он мог поднять, если надо было?

Это вопросы девятилетнего, я знаю, а не шестиклассника. Но думаю, когда говоришь о папе, отматываешь годы назад — чем больше становишься ребёнком, тем больше он становится папой, правда?

И вот мы ели хрустящие рыбные палочки под игровые шоу ужина, а мама пожимала плечами, жевала и рассказывала мне какие-то истории. Не те, о которых я спрашивал, а те, что она помнила с тех пор, как он был в выпускном классе, а она во втором. Как папа однажды явился в школу с полностью обритой головой — что-то доказать учителю. Или как однажды она видела его стоящим у озера: он швырял в воду мусорный пакет с обувью — ботинок за ботинком.

До выпускного он не дотянул — кто вообще доходит? — но всё равно был там в тот день, хлопал громче всех, улюлюкал для каждого, кто пересекал сцену, и, по маминым словам, это, наверное, были первые или вторые выходные, которые ему пришлось провести в тюрьме.

Когда он умер, его не сразу нашли. Племенные копы, я имею в виду. Но все знали, где он. Наверное, некоторые ребята из моего собственного класса даже прокрались туда посмотреть, притащенные старшими братьями и сёстрами, — то есть они знали, что мой папа мёртв, раньше меня.

Это потому что грузовик, который он вёл, сломал шатун, который он не мог себе позволить заменить? Или потому что он был пьян, споткнулся и не смог встать?

Истории ходили разные, и мама говорила нам: правда любого из вариантов не вернёт его к жизни, и что — она говорила так только когда совсем падала духом — нам, может, всё равно было лучше. Иначе мы бы никогда не уехали.

Теперь я ходил в школу с более высоким процентом выпускников, и драк было меньше.

Ещё не было псов, улыбающихся нам из-за каждого угла, не было знакомых лиц в проезжающих машинах, не было снега, сходящего с гор так же, как раньше — но это всё должно было того стоить в конечном счёте.

И, насколько я мог судить, нигде в доме не было ни бисера, ни перьев, ни боевой раскраски. Никаких следов того, что папа проходил здесь. Я даже проверил мешок пылесоса, хотя мы почти не пользовались пылесосом, потому что запах горящих ремней всегда заставлял нас есть рыбные палочки на улице.

Но это не значило, что я прекратил искать.

Если следов не найти, может, я смогу восстановить, что он делал.

Снова и снова, всё медленнее и медленнее, я ходил тем путём, что видел: от кухни до подсобки. Около четырнадцати футов — чуть длиннее, чем рулетка. Я осматривал каждую спинку стула, каждый угол журнального столика, каждую стену, мимо которой он мог пройти, мимо которых он мог провести кончиками пальцев так, как я представляю, мёртвые прикасаются к твёрдым вещам: с изумлением.

Потом я пошёл в обратную сторону, рассудил, что он должен был пройти через гостиную до кухни, верно? А значит, прошёл прямо у меня за спиной, пока я стоял там во сне и смотрел на подъезд, — то есть, может, мой спящий мозг услышал, как снаружи подъехал его призрачный грузовик. Тот грузовик со сломанным шатуном — грузовик, который он уничтожил, а тот, может, уничтожил его. Я услышал его и встал посмотреть, как он идёт, но во сне оказался слишком медлителен. Он, наверное, уже входил в переднюю дверь, пока я раздвигал штору, а потом шёл у меня за спиной, пока мои спящие глаза пытались разглядеть что-то в темноте. Чистая случайность, что краем глаза я уловил движение, этот всплеск побудил меня проснуться, повернул голову — едва успел поймать, как он выскальзывает из кухни.

В подсобку.

Мама застала меня там, когда вернулась с работы.

У меня был её рулон скотча, я отрывал куски и прикладывал к каждой поверхности в этой комнате, пытаясь поднять что-нибудь, что доказало бы: я видел то, что видел.

— Джуниор? — произнесла она, стоя в дверях.

Объяснять я не стал. Вместо этого спросил: нет ли в этой комнате тайных отсеков, или старых фотоальбомов, или ящика со старой одеждой, что-нибудь вроде того?

Она не ответила, просто продолжала смотреть.

— Что ты читаешь? — спросила она.

Наши вопросы разминулись, как всегда.

Ещё одним следствием возвращения папы было то, что я стал нетерпеливее с мамой. Быстрее отмахивался от неё. Конечно, это могло быть просто частью двенадцати лет. Но я думаю, это был ещё и способ встать на сторону папы.

Я не претендую на то, что я умный, или добрый, или правый, или что-то такое.

Меня зовут «Джуниор», в конце концов. Я сын своего отца.

Когда наступило два тридцать той ночи, я стоял, вросши в ту самую точку у переднего окна. Даже те же самые трусы. Единственное отличие — теперь у меня были очки. Я надеялся, что они не всё испортят.

Я ещё сделал кое-что — просто на случай, если это было ключевым: «умертвил ноги». Это я подслушал в новой школе: если оба твоих ноги затекут и ты всё равно пойдёшь на них, можно случайно шагнуть в другой мир. Я решил, что, наверное, именно это со мной и случилось прошлой ночью — ноги были онемевшие, но я шёл на них, вплоть в какое-то другое... не измерение, не думаю, а вроде как на полшага в сторону, или глубже, или мельче, где я мог видеть больше, чем обычно.

Разница была в том, что я не спал. Чтобы компенсировать, я стянул скакалку Дино — она должна была учить его считать, если вообще что-нибудь способно было, — и обмотал её вокруг бёдер, пока ногти на ногах не начали темнеть.

Теперь меня беспокоило, что, придя заранее, чтобы наверняка ничего не пропустить, я также гарантировал, что к 2:49 ноги снова будут живые, и я буду стоять на той же дневной глубине, что и каждый другой день.

В 2:43 кожа снаружи каждой ступни начала покалывать и щипать. Я инстинктивно затопал с ноги на ногу, потом просто стоял и смотрел вниз на то, что происходит. Кровообращение. Всё рушилось.

Можно было рискнуть и решить, что неважно, что делает моя кровь и связана ли она как-нибудь с моим мозгом так, чтобы слегка подтолкнуть зрение в нужную сторону, или... Я сделал это: прямо там сел и затянул ноги снова, туже, чем раньше, и сунул скакалку между зубами вместо узла, как в прошлый раз.

На этот раз было больно. Думаю, потому что вся кровь, которой только что разрешили вернуться на место, только начала делать разворот, всасываться обратно к сердцу, а я её снова отрезал. Ощущение, как будто ступни — воздушные шарики. Хотя не должны были вообще ни на что быть похожи.