Карта того, что внутри (ЛП) - Джонс Стивен

Я тянул туже, закрыв глаза, откидываясь назад, и тут дёрнулся вперёд, потому что пёс Чаклхед провёл по моей голой спине своей облезлой, свалявшейся шерстью.

В следующий миг я вспомнил, что Чаклхед не поехал с нами сюда. Он жил теперь на улице, нагуливал жир к зиме — или сам становился жиром для кого-нибудь покрупнее.

То есть?

Я развернулся, пустив рукоятку скакалки по касательной мимо рта — она отхватила кусок губы, — и оказался один. Это был не кондиционер и не вентилятор. Мама держала вентилятор почти всегда в своей комнате, а кондиционер, присосавшийся к заднему окну за телевизором, заржавел намертво.

Я встал, забыв, что должен следить за расплывчатыми фарами перед домом.

Это было перо, коснувшееся кожи моей спины? Горностаевый манжет нарядного мокасина? Лёгкое касание иглы дикобраза от костюмной накидки?

Отец дотронулся кончиками пальцев до спины своего старшего сына, потому что это всё, на что он был способен?

Я потянул руку как можно дальше за спину.

Ещё одно, что я усвоил в школе — «поцелуй из фляжки». Это когда пьёшь после понравившейся девочки, или она пьёт после тебя.

Это было что-то похожее, наверное.

Если папа прикоснулся ко мне, то было какое-то обратное отсчётное время, за которое я мог дотронуться туда, куда он дотронулся, — и это бы имело значение.

Было без десяти три. Потом — три. Завтра в школу.

Я привёл зону в порядок, убедившись, что нет никаких следов ночных занятий — никакое объяснение не покрыло бы меня здесь, почти голого со скакалкой и молитвой, — и прошёл по нескрипящим частям пола в свою комнату, остановившись заглянуть к Дино для верности.

Он конвульсировал в постели.

Не впервые.

Мама клялась, что не выпила ни капли, пока носила его, но всё же, и в последнее время всё чаще и сильнее, он был как будто... как будто что-то в его голове не доходило до конца. Вроде как он не осваивал цифры и буквы, хотя в третьем классе давно должен был. Школа уже подключила его к специальной программе обучения, но теперь говорили о специальных классах и специальных учителях, которые говорят таким мягким и ласковым голосом, что становится жутко, — как будто сейчас съедят.

На остановке автобуса, если я не вмешивался, другие ребята перекидывали его между собой, как в пинбол. Дино не возражал. Думаю, ему нравилось быть частью игры.

Но в последние месяц-два он начал зависать посреди еды, или за игровым шоу, или просто стоя у окна.

И вот теперь это.

— Мам, — позвал я — достаточно громко, чтобы разбудить её, но не так, чтобы она расшиблась, несясь по коридору, — у Дино опять припадок.

Пятый или шестой. Из тех, о которых мы знали.

К тому времени, как мама пришла с тёплой тряпкой, в которую свято верила, я уже вложил Дино между зубы ногу одной из его superhero action figures. В вестернах всегда суют в рот ремень или бумажник. Там обычно не от припадка, а от пули, но принцип тот же, я рассудил.

Через несколько минут Дино успокоился.

Я поднялся, чтобы идти спать.

— Что это у тебя? — сказала мама.

Я посмотрел вниз. На шее у меня, оказывается, ещё висела скакалка.

— Воды захотел, — соврал я, как будто это было хоть каким-то объяснением, и подтвердил свою ложь, добравшись до раковины на ощупь.

На обратном пути по линолеуму кухни голая нога ударила что-то, что ракетой улетело в сторону. Что-то лёгкое, пластиковое и круглое.

Сердце отреагировало в момент удара о стену под столом, а руки — почти одновременно с тем, как оно коснулось решётки обогревателя в полу.

Рот назвал это, пока вещица ещё падала по вентиляционному каналу:

— Бисерина.

Одна-единственная бисерина.

Она была размером со всё остальное в мире.

После школы я взял Дино за руку, как только автобус отъехал достаточно далеко. Если кто увидит — ему это не поможет, так мне казалось. Наверное, и мне тоже — но у меня хотя бы была идея, в основном из боевиков, что я могу пойти по-росомашьи, выбраться из любой кучи тел.

Это, думаю, думает каждый индеец: ну да, нас колонизировали, ну да, забрали все земли, ну да-да-да, всё это обычное. Но всё же, внутри, спрятан — нет, спит в ожидании, свернулся клубком, — какой-то боец в духе Безумного Коня. Какой-то убийца, умный и хитрый, в тайной рубашке-обереге, которая реально работает.

Только скажи это вслух — и убьёшь того самого Безумного Коня, которого прячешь внутри.

Потому ходишь с этим знанием: он там есть, если понадобится.

Но стараешься не нуждаться в нём. Ждёшь, пока автобус не скроется облаком пыли, и лишь тогда берёшь руку младшего брата, пока оба идёте мимо дома соседа. Шаткое строение, которое изначально, может, было конюшней, а может — дом на колёсах с зарытыми колёсами. Кругом металлическая сетка — обычно достаточно высокая, чтобы удержать его четырёх псов. Но когда Дино идёт своей дёрганой походкой, это активирует в них что-то охотничье, и они бросаются на сетку, иногда даже в кровь разбивая об неё морды.

Взяв его за руку, я сдерживал его дёрганье — псы только лаяли, не переходили в убийственное рычание.

И снова проскочили, и чтобы доказать Дино, что мы не полные трусы, прямо у конца сетки я начал издавать в горле звук раненого кролика — так, чтобы рот не двигался, чтобы никто в той шаткой дегтярной избушке с тремя оцинкованными трубами не заметил, что я что-то делаю.

Но псы поняли.

Они рванули к сетке — только в углу она была выше, от останков того, что в 1910 году, наверное, было курятником, и это всё, что они могли сделать: лаять. Знай они, как обойти, могли бы перемахнуть через забор, подрезать нам жилы на пути к крыльцу и устроить себе послеполуденный пир детским мясом. Но псы тупые.

В общем, нас подрезала мама.

Она ждала — была не на работе.

Выбежала нас встретить, и это было такой неожиданностью среди дня, что я проглотил звук раненого кролика и как-то обмяк, позволил затащить нас на заднее сиденье нашей большой тяжёлой машины.

Она объяснила — за рулём и с сигаретой, — что произошло: в комнате отдыха на работе у одной из её коллег-мам заболел ребёнок в школе, так что он был там с ней, завёрнутый в одеяло у мультиков. Первое последствие — мама не могла поймать последние пятнадцать минут мыльной оперы, которую, по её словам, не особо смотрела. Второе последствие — стряхивая пепел в большую латунную пепельницу комнаты отдыха, она теперь смотрела совершенно другие рекламы. Нацеленные на аудиторию, интересующуюся роботами, динозаврами и истребителями, — не витаминами, гигиеной и отдыхом.

Это значило, что она проследила движения action figure на экране, и это всколыхнуло прошлую ночь: Дино, бьющийся в постели, — и она уже выходила, оставив сигарету, скручивавшейся дымком в пепельнице. Даже не отметилась — просто понеслась домой ждать нас на крыльце.

Потому что она знала.

Я не говорю, что она была идеальной мамой, но она всегда выбирала нас — что бы ни было вместо. Когда мы уехали с резервации, это было ради меня и Дино. Не ради неё. В отличие от папы, она не продолжала жить своими школьными годами спустя пять лет после школы. Но у неё были свои сёстры, один живой брат, тётки и дядья, и кузены, и всё остальное — вроде сети, в которую можно упасть, если понадобится.

Но она обменяла всё это. Потому что, говорила она, не хотела, чтобы кто-нибудь из нас когда-нибудь тонул в воде, в которой тонуть не обязательно.

Только теперь один из нас давал сбои. А она была единственной, кто мог отвезти его к врачу среди дня.

Мы просидели в приёмном покое почти до ужина, но скорая наконец взяла Дино на рентген его тела третьеклассника. Не из-за того, что давало сбои и заставляло его зависать и трястись, — это было в голове, — а из-за героической ступни, о которой мама была уверена. В комнате отдыха на работе она вспомнила action figure, которую я дал ему укусить. Он лежал рядом с ним в постели, как только Дино успокоился. И у него не хватало одного красного сапожка.