Алена шагнула через порог.
Линолеум скрипнул под подошвой грязного ботинка (в иллюзии на ней были бахилы).
В палате было холодно. Гораздо холоднее, чем в подземелье. Здесь работал кондиционер, выкрученный на минимум.
Пахло спиртом и увядшими цветами.
Посреди комнаты стояла кровать. На ней, укрытый белой простыней до подбородка, лежал Мальчик.
Ему было лет семь. Бледное лицо, синие круги под глазами, капельница, тянущаяся к вене на тонкой руке.
Монитор рядом с кроватью ритмично пищал.
Пик. Пик. Пик.
Это был звук её бессонницы.
Алена подошла к кровати. Ноги были ватными, но профессиональная привычка толкала вперед. Врач не может стоять в дверях.
— Здравствуй, — сказала она. Голос дрожал.
Мальчик открыл глаза.
Они были черными. Сплошная радужка, без белка. Как у птиц снаружи.
— Вы опоздали, Алена Викторовна, — сказал он. Губы его не шевелились, голос звучал прямо у неё в голове. — Вы обещали зайти вечером. Проверить анализы.
— Я… я была на дежурстве… у меня был тяжелый пациент…
— Тяжелее меня? — Мальчик сел. Простыня сползла, обнажая грудную клетку.
На ней был разрез. Свежий, грубый шов, который сочился черной жижей.
— Вы пили кофе в ординаторской, — обвинил он. — Вы смеялись с анестезиологом. А я умирал. Я звал маму, но пришла только Тишина.
Книга в рюкзаке (который в иллюзии не ощущался, но фантомная тяжесть осталась) давила на затылок.
«Виновата… Виновата… Убийца…»
Стены палаты начали сжиматься. Кафель пошел трещинами, из которых полезли корни.
— Это неправда, — прошептала Алена. — Я сделала всё, что могла. Твой случай был неоперабельным.
— Вы сдались! — закричал Мальчик.
Он спрыгнул с кровати. Капельница с грохотом упала.
Он начал расти. Его тень на стене превратилась в тень Хозяина — с рогами и когтями.
— Вы отпустили меня! Вы забыли меня! Я стал просто номером в папке! №374!
Он надвигался на неё.
— Теперь вы останетесь здесь. Будете лечить меня вечно. Меняйте бинты! Ставьте уколы! Пока сами не сдохнете!
Алена попятилась. Она уперлась спиной в дверь. Заперто.
Страх парализовал.
Чувство вины — самый сильный наркотик для Книги. Она пила его ведрами.
Мальчик протянул к ней руку. Пальцы превратились в скальпели.
— Лечите, доктор!
Алена зажмурилась.
«Я не могу его спасти. Он мертв. Я жива».
Её рука судорожно сжалась.
И тут она почувствовала это.
Давление.
На большом пальце правой руки.
Кольцо.
В иллюзии его не было видно, но физическое тело Алены всё еще было в подземелье, и кольцо Ивана сжимало палец.
Холод золота пробился сквозь морок.
«Инертный металл. Он не пускает магию».
Алена открыла глаза.
Она посмотрела на Мальчика. На монстра, сотканного из её совести.
— Нет, — твердо сказала она.
— Что нет? — зашипел Мальчик-монстр.
— Я не буду тебя лечить.
Алена выпрямилась. Халат на ней исчез, вернулась грязная куртка.
— Потому что ты умер, — сказала она жестко, как на консилиуме. — Три года назад. Диагноз: обширная саркома. Исход: летальный.
Она сделала шаг вперед, прямо на скальпели.
— Я врач, а не бог. Я не воскрешаю мертвых. И я не буду умирать за то, что не смогла сделать невозможного.
Она подняла руку с кольцом и ткнула пальцем в грудь монстра.
— Ты — не он. Ты — Книга.
Кольцо коснулось груди призрака.
Раздался звук, похожий на треск рвущейся ткани.
— А-а-а! — завизжал Мальчик.
Его лицо пошло трещинами. Белые стены палаты начали осыпаться, превращаясь в труху. Линолеум под ногами стал жидкой грязью.
— Выписка! — крикнула Алена. — Пациент №374 выписан посмертно! Свободен!
Свет мигнул.
Больничный запах исчез, сменившись вонью сырой земли.
Иллюзия лопнула.
Темнота ударила по глазам.
Алена стояла на коленях в грязи, тяжело дыша.
В руке она сжимала фонарик. Он не работал, но рядом, метрах в трех, что-то светилось.
Слабый, дрожащий огонек.
Спичка.
Игнат сидел, привалившись к стене из корней. Он держал горящую спичку, прикрывая её ладонью.
Рядом с ним прыгал Чур.
Увидев Алену, Домовой бросился к ней. Он схватил её за руки, заглядывая в глаза.
— Живая? — прошевелил он губами беззвучно.
Алена кивнула, вытирая пот со лба.
— Живая. Это был морок. Книга… она пыталась меня запереть.
Она посмотрела на Игната.
— Как вы?
— Очнулся… — прохрипел старик. Спичка догорела, обжигая ему пальцы, но он зажег следующую. — Смотрю — тебя нет. Темно. Чур чуть с ума не сошел, бегал тут, стены царапал.
Алена подползла к ним.
— Чур, прости. Я там… задержалась.
Домовой сердито фыркнул. Он похлопал себя по горлу, потом показал кулак темноте.
А потом произошло странное.
Чур набрал в грудь воздуха (или того, чем дышат духи), раздулся как шар, покраснел от натуги и…
— Кхе-кхе!
Звук был похож на то, как старый радиоприемник ищет волну. Скрежет, помехи, свист.
— Кхе… Тьфу!
Чур сплюнул на пол что-то черное, похожее на комок перьев.
— Гадость какая! — проскрипел он.
Алена и Игнат замерли.
— Чур? — Алена не верила ушам. — Ты говоришь?
— А то! — голос Домового был хриплым, как у прокуренного боцмана, но это был его голос. — Ты думала, какая-то драная ворона может у меня голос забрать насовсем?
— Но как? Ты же…
— Я домовой! — гордо заявил Чур, утирая рот лапкой. — Я дух домашний, упертый. Я тридцать лет Веру переспорить пытался, у меня голосовые связки из стали!
Он постучал себя по груди.
— Просто надо было перезагрузиться. Ближе к земле, к корням — сила возвращается. Они у меня дыхание украли, а не суть. А суть у меня говорливая!
— Слава Богу, — улыбнулась Алена. Впервые за день искренне. — Я уже испугалась, что ты теперь только пантомиму показывать будешь.
— Не дождетесь, — проворчал Чур, но видно было, что он доволен. — Воды дайте. В горле першит, будто кошки нассали.
Алена дала ему флягу. Чур сделал глоток, прополоскал горло и сплюнул.
— Ну всё. Хватит валяться. Я пока вы тут в обмороках лежали, дело сделал.
— Какое? — спросил Игнат, поднимаясь с помощью стены.
— Тягу нашел, — сказал Чур. — Вон там, — он указал в черноту туннеля, куда ходила Алена. — Там воздух свежий тянет. Болотный, но свежий. Значит, выход близко.
— Ты уверен? — спросила Алена. — Я там только палату видела.
— Палата у тебя в голове была, — постучал себя по лбу Домовой. — А сквозняк — он настоящий.
Они поднялись.
Фонарик Алены, полежав, вдруг снова заработал — тускло, но достаточно, чтобы видеть под ноги.
Они двинулись дальше.
Прошли то место, где Алене привиделась дверь №374. Там была просто груда камней и поворот.
Через пятьдесят метров корни на стенах стали реже. Появилась каменная кладка — старая, замшелая, но рукотворная.
А еще через двадцать метров они увидели свет.
Серый, блеклый дневной свет, падающий сверху через пролом в своде.
— Выход! — выдохнул Игнат.
Они ускорили шаг.
Подъем был крутым, по осыпающимся камням, но они карабкались, не чувствуя усталости.
Когда они выбрались наружу, то зажмурились.
После подземелья даже пасмурный день казался ярким.
Они стояли на небольшом каменистом островке.
Позади были развалины Скита.
А впереди…
Впереди, до самого горизонта, расстилалась Топь.
Бескрайнее, серо-зеленое море, покрытое кочками, ржавой водой и редкими, чахлыми деревцами.
Над Топью висел туман — плотный, неподвижный, скрывающий горизонт.
— Пришли, — сказал Игнат.
Он указал рукой вниз, прямо к урезу воды.
Там, среди грязной жижи, из воды торчал черный, скользкий камень. А рядом с ним, на крошечной кочке, рос куст.
На нем цвели мелкие, белые цветы.
Болотный мирт.
— Маяк, — сказала Алена. — Первый маяк.
