Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Убедительно вскричал, проникновенно. Будь игла у Сидорова, он, может быть, и задумался: нужен ему вечный раб или нет. А так — ответил гордо, что не на базаре они, чтобы торговаться. Сжал Иван кулаки, но сдержался-таки и спросил, опустив глаза:

— Что принести, хозяин?

— Что твоя душенька пожелает, — ответил Сидоров.

Больше всего он хотел, чтобы Иван поскорее убрался. Прежнего страха перед психом-царевичем он не испытывал, но и на рожон не рвался. Кулаки у Ивана были, что литровые банки.

На службу Сидоров приехал невыспавшимся, но с ларцом под мышкой. В цеху извлек из ларца условной фразой двух молодцов, определил им фронт работ и подался на дачу. Там влез на полюбившиеся полати и заснул. Когда проснулся, было часов десять вечера, автобусы в город уже не ходили.

Самобранку Сидоров всегда носил с собой - не хотел нарушать режим питания. Так что проблем с закуской к новогоднему столу не было: ради праздника скатерть выдала поросенка с хреном, круг твердокопченой колбасы и рогалики с маком. От себя Сидоров добавил хранящиеся в погребе две бутылки коллекционного анжуйского из подвалов герцога Ришелье, экспроприированные с помощью чудесной ушанки с выставки французских вин.

В полночь он поднял тост за свои будущие успехи, потом еще один — за то же самое и третий — опять же за себя. Анжуйское оказалось дрянь, — видать, герцога здорово надули, но Сидоров все равно наклюкался.

Ничего более примечательного в новогоднюю ночь с ним не случилось.

5. Сотворение мира

После новогодних праздников Калистрати заглянул в бывший коровник и застыл в небывалом изумлении. Он силился что-то сказать, но только хватал ртом воздух, подобно рыбе, выброшенной на берег. Наконец он вышептал слабыми губами:

— Не может быть... Роден, Микеланджело, чудо какое... Помирать не страшно...

На станке посреди цеха стоял коленопреклоненный ангел, выполненный из цельного куска мрамора в технике taile directe, то есть прямой рубки, требующей исключительного мастерства. Поникшие крылья, казалось, пропускали свет — столь искусный резец их коснулся. В облике херувима потрясающим образом соединились смирение и достоинство, скорбь и надежда, тревожное ожидание и блаженство.

— Есть Бог! — выдохнул Геша и впервые в жизни попытался перекреститься.

— Бога нет! — вернул его к действительности Сидоров и вытолкнул вперед своих молодцов. — А есть обыкновенные граждане, народные умельцы. Мечтающие, между прочим, работать под моим началом.

— Как скажешь, так и будет! — дружно гаркнули молодцы.

— Берем! — поспешно сказал Геша.

— Только у них документов никаких нет. И постоянного места жительства...

Геша взглянул на ангела, еще раз умилился и повторил твердо:

— Берем!

Слух о выдающихся мастерах вихрем пронзил около-кладбищенские круги, и заказчики пошли косяком. Мрамор, полученный согласно лимитам, улетучился неожиданно быстро. Организовалась очередь в расчете на лимиты грядущего года. К середине февраля запись прекратили, и находились граждане, обменивающие места в начале очереди на твердую валюту.

Геша Калистрати пребывал в состоянии, когда тело как бы отрывается от ног и парит над землей, а в голове роятся невероятные планы. Он день-деньской просиживал в цеху, наблюдая работу братьев Ларцовых — на эти фамилии молодцам были открыты трудовые книжки, — и на звонки из ГУБО отвечал весело-снисходительно. На волне случившегося бума он сбыл несколько залежавшихся памятников, в том числе одного из конструктивистских монстров, который был установлен на могиле поэта Арнольда Тюфяева, повесившегося из-за несчастной любви к редактору толстого журнала Ляле Виссоновой.

А тут и вопрос с мрамором решился. Заглянул к Геше человек мефистофелевской наружности, назвавшийся уполномоченным карьероуправления, добывающего этот строго фондируемый материал, и вкрадчивым южным голосом предложил выйти на прямые связи. Геша засомневался в своей правомочности заключать подобные договора, но рядом словно из воздуха вытопился Сидоров, и под его гипнотическим оком руки директора и уполномоченного соединились в рукопожатии, символизирующем вечный отныне союз. Бумажной канители решили не затевать. Уполномоченный обсудил детали с кладбищенским главбухом Дмитрием Ефимовичем и довольный отбыл восвояси.

Сидоров ходил по кладбищу кум королю. Дела его шли лучше лучшего. Он получал три зарплаты, свою и две братьев Ларцовых, и не гнушался вымогательства у клиентов, стремящихся увековечить память близких в мраморных изваяниях. Кроме того, он продал оптом налево накопившиеся неликвиды, что не укрылось от Дмитрия Ефимовича, но тот по неясной причине промолчал.

Терроризировать благотворительную закусочную Сидоров прекратил, но питался оттуда же, входя в непрозрачные двери видимым и осязаемым. Это право он приобрел через памятник теще замзавзалом расфасовки полуфабрикатов улучшенного качества для кормильцев сирот. Цены в благотворительной закусочной были в два-три раза ниже, чем в закусочных неблаготворительных.

Иван продолжал приходить: принес сапоги-скороходы, ковер-самолет и вялый, похожий на раздерганный веник, пук забывальной травы. Сапоги Сидоров смазал и забросил на антресоли рядом с купоросовским чемоданом, траву уложил в целлофановый кулек и отправил туда же, а ковер поставил колонной в углу.

Участковый его больше не тревожил. Убедившись, что Сидоров возобновил общественно-полезную трудовую деятельность, Затворов выкинул повторное заявление Марьи Ипатьевны, сигнализировавшей, что сосед ее, Сидоров А.Ф., живет не по средствам.

Приближалось 29 февраля. Годовщину своего появления на свет Сидоров надумал отметить с помпой, тем более что праздновать ее приходилось раз в четыре года. На торжество были приглашены: маменька без отчима, Геша с подругой, бывшей чемпионкой по художественной гимнастике, подруга Гешиной подруги Виктория, с которой Сидоров знаком не был, но на которую, исходя из полученной информации, имел виды, Дмитрий Ефимович с супругой и троюродный племянник Баобабова Артем Храбрюк, соученик Нюры по английской школе, подвизавшийся в ГУБО на непонятной должности. Племянник был вхож к Егору Нилычу и обещал похлопотать за Сидорова. Приглашал Сидоров и Жорку с Аллочкой, но они не пришли — не придумали, должно быть, куда деть ребенка.

Присутствовали также беспаспортные братья Ларцовы. Им Сидоров вменил в обязанность готовить салаты и горячие блюда, прислуживать за столом, а между тостами развлекать гостей акробатическими этюдами.

Стол оформился в лучшем виде. Ради такого дела Сидоров, стыдно сказать, разорил теплицу на даче Баобабова, откуда унес два каких-то особенных, взлелеянных под со-фитами ананаса — гордость городского головы. Кое-что удалось добыть через цеховую клиентуру. Скатерка тоже не осталась в стороне: подкинула копченого гуся и пятифунтовую стерлядь, приготовленного на пару с белыми грибами. Короче, не стол получился, а сказка — тысяча и одна лукулловская ночь. Сухое перечисление яств, украсивших празднество, увеличило бы нашу повесть по меньшей мере на треть, и посему его придется опустить.

Но об одном блюде следует упомянуть особо. Посреди стола раскинулся изготовленный Ларцовыми мясной пирог, на поверхности которого читалась выполненная охотничьими колбасками надпись «С Новым годом!». Именно «С Новым годом!», а не «С днем рождения!» — в этом и заключался тонкий замысел Сидорова. В ночь на 1 марта наступал новый год, если исчислять от сотворения мира, и Сидоров, совместив день рождения с новогодним торжеством, хотел убить сразу двух зайцев: во-первых, соригинальничать и, во-вторых, задержать до полуночи и после Калистрати с дамами, а дальше действовать по обстановке и, если обстановка позволит, одержать, уж простите за каламбур, викторию над Викторией.

Поначалу все шло согласно предусмотренной диспозиции. Геша, избранный тамадой, произнес тост: