— Эй, Николаша, праздник у меня, — сказал Сидоров. — Заходи, выпей стопарик!
— Завязал я, — ответил Купоросов и зачастил, оправдываясь, что не может уважить соседа. И про жену, от которой идет, рассказал, и про дочку, и про Михалыча.
— Не хочешь лить — не пей. Так заходи, — продолжал настаивать Сидоров. Тридцать два мне стукнуло, почти как Иисусу Христу. Заходи, иначе обидишь. Посмотришь, как приличные люди живут.
Купоросов поколебался и зашел. Возле накрытого стола сидоровские молодцы под руководством Гешиной экс-чемпионки выделывали замысловатые па.
— Удивительная природная гибкость, — говорила экс-чемпионка. — Будь вы женского пола, одна была бы вам дорога — в художественную гимнастику.
— Как скажешь, так и будет! — поддерживали светскую беседу братья.
Геша, которого никто не слушал, произносил речь о кенотафах — надгробиях над ложными могилами.
— Их воздвигали тогда, когда прах покойного оказывался недоступен для погребения, — вещал Геша голосом лектора, решившего усыпить аудиторию. — Этот обычай связан с убеждением, что души мертвых, не имеющих могил, никогда не найдут покоя. Никто их не приголубит, не приласкает. Так и будут они скитаться в поисках гармонического слияния с захоронениями своих телесных оболочек, но не найдут его. И лишь кенотаф даст им желанное успокоение. Выпьем за гармонию и средства ее достижения!
Рядом шептались Жорка и Аллочка.
— Пойдем отсюда, — говорила Аллочка.
— Неудобно. Только пришли.
— Лучше б в кино сходили. Сто лет в кино не были.
— Кто знал, что так будет. А что это за кушанье такое?
— Кажется, грибное что-то.
— Нет, из мяса. Вкусно.
— Кто ему готовил, неужели сам? В жизни не подумала бы!
— А ты думала, он только стихи писать умеет?
Оба тихонько засмеялись.
— Здравствуйте, — сказал вошедший Купоросов. На плече его заношенной фуфайки темнело пятно: как-то, еще осенью, он пьяным забрел на станцию и прислонился к цистерне с мазутом.
Геша обрадовался Купоросову, как родному, оставил на время мировую гармонию и потребовал:
— Штрафную опоздавшему! Штрафную!
— Как скажешь, так и будет! — рявкнули Ларцовы, в мгновение ока наполнили вазу и подступили к Купоросову.
— Правильно! Пусть выпьет за мое здоровье! — выкрикнул Сидоров. — Вливай ему, ребята!
— Как скажешь, так и будет!
И — одновременно: молодцы скрутили Купоросова, к ним рванулся Жорка, на его пути подвернулся Сидоров, закричала Аллочка — получилась куча мала, что не помешало знавшим свое дело братьям влить в Купоросова грамм двести коньяка пополам с вермутом.
— За здоровье Сидорова! — провозглашал Геша.
— Что ж вы делаете, сволочи! — кричал Жорка.
— Ничего страшного, выпьет — проспится, — бубнил, оказавшийся на полу Сидоров.
Через минуту все кончилось. Купоросов, опираясь на железные руки молодцов, обалдело таращил глаза. Фуфайка у него под мышкой разошлась по шву. Рядом, сжимая кулаки, стоял возмущенный Вольтерянц. Сидоров глупо улыбался.
— Это шутка была, — сказал он. — Пошутили ребята. Правда же, пошутили?
— Иди домой, Коля, — сказал Жорка. — Мы без тебя разберемся.
— Пусть закусит сначала. Вот, Коля, балычок, буженинка, маслинки, — завертелся ужом Сидоров. — У, медведи, джемперок порвали. Сейчас же зашить! — приказал он Ларцовым.
Молодцы сноровисто сдернули с Купоросова фуфайку, побежали на кухню.
— Уходи, Коля! — потащил его к дверям Жорка.
— У меня фуфайку украли. Я в милицию заявлю! — зашумел Купоросов.
Сидоров глянул на Аллочку, растерянно стоящую в коридоре, и решил: «Сейчас или никогда! Пускай своими глазами увидит, кто чего стоит!»
— Ты почему гостей моих гонишь?! — напустился он на Вольтерянца. — Тоже мне начальник нашелся, не слушай его, Коля! Проходи в комнату!
— Ты понимаешь, что делаешь? — сказал Жорка.
— Тебя не спросил! Ты, Алла тоже за стол садись! За стол, все за стол!
— Никуда я не сяду, — сказала Аллочка.
— Коля, мы тебя ждем, — повторил Жорка.
— Он останется здесь. А ты, если хочешь, проваливай! — заявил Сидоров.
Жорка опять потянул Купоросова к выходу.
— Эй, двое из ларца, живо сюда, не отпускайте его! — скомандовал Сидоров. — А этого, — он указал на Жорку, — гоните в шею!
Не слабак был Жорка, а сплоховал, хотя, казалось, сделал все верно: уклонился вовремя и врезал ближнему брату будь здоров. Но тот не покачнулся и даже не изменился в лице. Невозмутимые братья ловко ухватили Жорку за руки-ноги и вышвырнули в коридор. Падая, он ударился затылком о стену и утонул в глубоком нокауте.
Началось вовсе неописуемое. Аллочка громко закричала, экс-чемпионка, натура впечатлительная, сползла со стула в обмороке, Геша ненадолго протрезвел, а Калерии захотелось домой, в тихую главбуховскую гавань. Один Купоросов мотал головой и ничего не понимал.
Сидоров действовал решительно. Распорядился затащить Жорку на кухню, загнать всех, кроме Аллочки, в комнату и запереть на ключ, а сам принес живой воды и достал с антресолей забывальную траву.
Аллочка билась в истерике.
— Да выключите ее, соседи услышат! — досадливо потребовал Сидоров и отвернулся.
Когда крик оборвался, он увидел Аллочку лежащей рядом с Жоркой. По нежной щечке — целовать бы такую да целовать! — растекалось сизо-малиновое пятно.
— Горе-то какое! — пробормотал Сидоров, но посмотрел на братьев, застывших с довольными лицами, и заорал: — Что стоите?! В лифт их!
И подал пример, ухватив бесчувственную любимую за плечи. В лифте он окропил Жорку и Аллочку живой водой, особенно на нежную щечку не пожалел, помахал забывальной травой, приговаривая:
— Забудьте, что вы были у меня. Забудьте, что я вас приглашал. Забудьте, забудьте, забудьте!
Потом, видя, что Жорка начинает открывать глаза, нажал кнопку первого этажа и выскочил на площадку. За Вольтерянцов можно было не беспокоиться. В комнате процедуре обмахивания забывальным веником подверглись остальные гости.
За стол все если, испытывая некоторую неловкость. Обнаружив провал в памяти, каждый помалкивал об этом и задавал осторожные вопросы соседям. Ответы только запутывали дело. Лишь Купоросов ничем не мучился: он добавил водочки и спал в углу дивана. Наконец поднялся Геша и повторил тост, сказанный в начале пиршества, и все покатилось по накатанной колее.
Время между тем приближалось к полуночи. Без пяти двенадцать Сидоров поймал по радио «Маяк» и, когда зазвучали позывные, махнул салфеткой братьям. Те пальнули в потолок пробками.
— С новым семь тысяч четыреста девяноста седьмым годом! — провозгласил Геша, подставляя бокал под пенную струю. — С новым счастьем!
Сопровождая куранты, раздались звонки в дверь — два длинных и один короткий. Сидоров, несколько расслабившийся и оттого потерявший бдительность, приказал Ларцовым отпереть и обмер — на пороге комнаты возник псих-царевич Иван.
— Ой, ряженый! — обрадовалась Калерия. — Как мило, Саша! Это что же, вы вместо Деда Мороза заказали?
Сидоров неопределенно замычал.
— Здрасьте вам! — поклонился Иван сидящим за столом, и тогда все увидели у него в руках...
— Гусли, — изумленно сказал Геша.
— Самогуды, — подтвердил Иван.
— Так уж и самогуды?
— Трень-брень гусельки — золотые струнушки, — произнес Иван соответствующую формулу.
Гусли отозвались незамысловатой мелодией, отдаленно напоминающей марш «Прощание славянки».
— Что-то вроде музыкальной шкатулки, — констатировал Геша. — Речевой командой включается.
— Растренькались тут. Не дадут поспать человеку, — недовольно пробурчал Купоросов, о котором все успели позабыть.
Сидоров понял, что пора вмешаться, но его опередила Калерия:
— А из «Модерн токинг» они умеют?
— Не надо «Модерн токинг»! — сказал Геша. — Мы, кажется, Новый год справляем. А ну-ка, трень-брень гусельки... м-м... золотые струнушки! Что-нибудь новогоднее!
Гусли пробренчали то же, что и в первый раз, но теперь в мелодию вплелся веем знакомый мотив песенки про елочку. Последние аккорды перекрыл мощный голос Купоросова:
