Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Драхма, как и полагается владельцу крупной коллекции, постоянно боялся грабителей. У изголовья его кровати имелась кнопка, прикосновение к которой приводило в боевую готовность капканы и включало магнитофон с гипнотизирующим молчанием экстрасенса Кулана Чушпировского. Случилось, однако, то, чего не предусмотрели ни Драхма, ни Кулан Чушпировский.

Сидоров нырнул за ушанкой-невидимкой под стол и почувствовал — то врубился гипноз — потребность помахать руками, что, стоя на четвереньках, делать весьма затруднительно. Но потребность нарастала катастрофически — он заправил книгу за пазуху и стал загребать по полу, будто собирал сор.

Пальцы ткнулись в капкан, плотоядно лязгнуло. Сидоров издал вопль, потрясший дом. Децибелы сотрясли магнитофон, и он замотал в обратную сторону, разгипнотизируя Сидорова и гипнотизируя Драхму. Но, скинув чары Чушпировского, Сидоров не обрел способности соображать — ох, и больно же ему было! Он рванулся всем телом и отодрал капкан вместе с паркетинами, подскочил, пробив головой столешницу, и явил Драхме перекошенное лицо в поплывшем чулке.

Но загипнотизированный Драхма вместо того, чтобы хватать грабителя, самозабвенно водил руками по воздуху. Сидоров, неся стол, как ярмо, побежал к балкону, проломил дверь и вывалился на висящий за перилами ковер-самолет. Ковер тотчас растворился в ночном небе, но долго еще падали с небес на землю странные звуки — будто Господь Бог костерит ангелов в испорченный мегафон.

Драхма изображал пловца посреди океана, пока перематывалась кассета. Отойдя от гипноза, он отключил оскандалившуюся защитною систему, достал чистый лист бумаги и вывел округлыми буквами: «Явка с повинной».

Калерия честно призналась родителям в содеянном, но уточнила, что — хотя ей, в сущности, все равно — Сидоров ее разочаровал.

Супруга Дмитрия Ефимовича, не в силах дослушать рассказ дочери до конца, слегла с мигренью, а сам главбух впал в тяжелую задумчивость: не ожидал он от Сидорова такой прыти. Впрочем, Дмитрий Ефимович не любил пустого теоретизирования и, как практик до мозга костей, вознамерился извлечь из создавшейся ситуации максимум пользы. Завцехом производил впечатление человека поддатливого и, следовательно, должен был поступить, как честный человек.

То, что потенциальный зять де-юре женат, Дмитрия Ефимовича не смущало. Он надеялся развести Сидорова быстро, без суда и других жестоких формальностей.

Действовать предстояло тонко. Поэтому Дмитрий Ефимович не вызвал Сидорова на откровенный разговор, а повел молчаливую осаду, всем видом показывая, что ждет от завцехом первого шага.

Сидоров до рассвета распиливал ножовкой капкан — братьям не доверил, опасался, что заодно отпилят и руку, — и отмачивал в живой воде шишки и ссадины. Под утро, когда он только лег и собирался вздремнуть, пришел Михалыч.

Он сообщил, что Купоросовым после попойки на сидоровском дне рождения овладела навязчивая идея, будто подружился он с инопланетянином, который нуль-транспортируется на родную планету через бочку на заднем дворе гастронома. По твердости, с которой Купоросов стоял на своем, Михалыч понял, что единственное спасение Коли-Николаши в стационарном лечении, и лично отвез его в наркологическую психушку бывшего IV управления, превратившуюся недавно без изменения основных функций в амбулаторию санаторно-оздоровительного типа для тружеников кройки-шитья и Красного Креста с Полумесяцем. Ее главврач, будучи студентом, подрабатывал когда-то санитаром бок о бок с Михалычем.

— От меня-то чего надо? — неприветливо спросил Сидоров, которому очень хотелось спать.

— Что сволочь ты, сказать хочу, что... — И Михалыч, свободно оперируя различными идиоматическими выражениями, выдал про Сидорова всю правду.

Сидоров оскорбился — соответствующее приказание братьям приготовилось слететь с его губ, — но вовремя опомнился: не в его интересах было раздувать конфликт.

— Зря ты на меня, отец, напал, — сказал он. — Не понимаю я, что ли? Разве ж налил бы я ему? Не был он у меня, твой Коля. Привиделось ему это от обильного возлияния. Сам говоришь: навязчивая идея, алкогольный психоз. Так что, не клевещи, отец, не клевещи!.. А как он выглядел, этот инопланетянин? То есть в каком виде он Коле твоему привиделся?

Подрастерявшийся Михалыч описал Ивана.

— С мечом, говоришь, и в кольчуге? У меня познакомился? Во, загнул! — покатился со смеху Сидоров. — Ну, уморил! Правильно ты его лечиться отвез. Молодец, старик!

— Соседка Марья Ипатьевна видела, как ты Колю к себе зазывал, — попытался гнуть свою линию Михалыч.

— Нет, старик, ты мне положительно нравишься. С твоим упорством бревна лобзиком пилить. Врунья твоя Марья Ипатьевна, даже милиция ей не верит. А милиция у нас... у нас... — Сидоров сделал непонятный жест, вроде нарисовал скрипичный ключ. — В общем, хорошая у нас милиция. Ты ко мне вечерком заходи. Посидим, чайку попьем, поговорим о ее славных буднях. А сейчас извини, некогда. Будешь у Коли, привет передавай. Скажи, чтобы скорее выкидывал дурь из головы и к нормальной жизни возвращался. Нуль-транспортировка!.. Это ж надо такое выдумать!

Когда Михалыч ушел, Сидоров задумался. Засветился Иван, пора пустить отношения с ним под корень. Но как? Иглы, из-за которой сыр-бор разгорелся, как не было, так и нет. Знать бы, кто Иван да откуда. Но псих-царевич о том, где живет, говорил туманно: дескать, находится его царство в тридесятом государстве.

Размышляя о перспективах своих отношений с Иваном, Сидоров незаметно уснул. Проснувшись, плотно пообедал супом с клецками и индюшачьим филе под майонезом, потом почитал газету и посмотрел двухсерийный детектив — одну серию до, другую после программы «Время».

За ужином после фильма и застал его Иван. Пришел он налегке: высыпал из сумки с десяток червивых молодильных яблок — и все. Сидоров на всякий случай заглянул в сумку, сдвинул яблоки на край стола и сказал:

— Не приму я от тебя ничего, не по пути нам отныне. Давай расстанемся по-хорошему. Что кто имеет — то имеет. Больше мне от тебя ничего не надо, и ты от меня ничего не проси.

— А смерть Кощеева?! А как же Марья — Красота Ненаглядная?! — опешил Иван.

— За Кощея пойдет. Что прикажешь делать несчастной, если суженый ее, защитник, злыдню бессмертному предался, со слугами его якшается?

— Что ты мелешь такое?! — закричал Иван. — Кто предался, кто якшается?!

— Ты! — убежденно сказал Сидоров. — С кем ты в прошлый приход дружбу свел?

— Николай — добрый человек. Добрый. Сердце-вещун не соврет. Я за версту добрых чую. У меня горе, у него горе. Горе нас и свело.

— А у меня другие сведения! — поддал жару Сидоров. — Купоросов — слуга Кощеев. Ты ему доверился, бдительность не соблюл, а он ходит и всем про бочку на заднем дворе гастронома рассказывает. А, что на это скажешь?!.

— О гастрономе не ведаю, не знаю, что это такое. А про бочку верно он говорит: лаз через бочку имеется. Провожал меня Николай до него.

— И ты мне об этом лазе молчал?!

— А ты спрашивал?!

Сидоров замер с раскрытым ртом. Смутная догадка, появившаяся у него во время разговора с Михалычем, начата оформляться в законченную мысль.

— Погорячились и будет, — сказал он после долгой паузы. — Проверял я тебя. Сам не верю, что Николай — слуга Кощеев. Но обещай, что впредь ни с кем ни слова без моего ведома. Пойдем, покажешь свою нуль-транспортировку.

Иван захлопал глазами.

— Бочку смотреть пойдем, — уточнил Сидоров и ухмыльнулся: — Тоже мне, конспиратор!

И они пошли: впереди псих-царевич, а за ним, на полшага сзади, Сидоров. Фонари не горели. Меч Ивана позвякивал, задевая бордюр тротуара, и в темноте казалось, что псих-царевич футболит пустую консервную банку. Одинокий пешеход, завидев его внушительную фигуру, шарахнулся в переулок.

У гастронома они преодолели забор. Бочка стояла у входа в подсобку, рядом двугорбым Эверестом высилась мусорная куча, смерзшаяся со снегом. Псих-царевич забрался на больший горб и солдатиком прыгнул в бочку.