Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

В дискуссию насчет сказочности Купоросов, Вольтерянц и Затворов вдаваться не стали.

Из бочки вылезли чуть раньше, чем залезли в нее, что связано с внезапно случившейся турбулентностью пространства-времени в канале нуль-перехода. (Потому и встретил Сидоров Затворова, идущего с коляской.) Не без труда разобрались что к чему и только спрятались за пандус при даче генерал-лейтенанта Коновалова, как началось уже известное читателю сражение с участием Затворова и гаишников. Затворов, увидев себя со стороны, распереживался, у него поднялось давление. О, как ему хотелось помочь самому себе и дать по шапке невидимому Сидорову, но сковывала ответственность за агукающее на руках существо.

Когда молодец пальнул из фузеи, существо запищало и омочило сквозь батистовые пеленки изрядно потрепанный в боях и сражениях милицейский мундир. Тут же начался пожар, и нашим героям стало не до наблюдений.

Дача генерал-лейтенанта Коновалова сгорела за 13 минут 49 секунд, явив пример быстрой и безболезненной конверсии. Мир ее праху.

Прошло два с лишним года.

Затворов, выправив документы на усыновление, обработал себя, а заодно и Вольтерянца с Купоросовым, забывальной травой. Так, дескать, чище будет эксперимент по борьбе с генами. Из милиции он уволился, на прощание ему вручили именные часы и просили, чтобы он не забывал, заходил. Но Затворов не заходит. Все свое время он посвящает сыну, который, как уверяют соседи, похож на отца — и глазами, и носом-пуговкой. Затворов придерживается того же мнения. Его идея-фикс — «не попасть под инфаркт» раньше вступления сына в самостоятельную жизнь. Он ежедневно делает гимнастику ушу, а грядущей зимой предполагает купаться в проруби. Ушу помогает, и Затворов твердо надеется дожить до цели. И доживет, несмотря на моржевание, и моржеванию, между прочим, это припишет. Ведь забывальная трава, неожиданно занявшая столь значительное место в нашей повести, развеяла воспоминания об эликсире бессмертия, которым перед расставанием напоил верных друзей благодарный Иван-царевич.

Вольтерянц тоже здорово изменился. Строительство метро законсервировали, его прославленная в газетах бригада распалась. Сейчас он сооружает фермы в пригородных хозяйствах. С марта по конец ноября вкалывает, как черт, зимой — лежит и курит, да позволяет себе то, чего не позволял прежде. Когда выпьет, спрашивает жену: «Так ли мы живем?» Что-то в нем надломилось. Медаль его куда-то закатилась, он ее не искал.

Купоросов живет душа нараспашку, но не пьет и другим не советует. Любимое его занятие — собирать во время выборов подписи за выдвижение ультра-демократических кандидатов. На день рождения новые друзья подарили ему портрет Бакунина. Николаша повесил его над семейным ложем и на протесты Зины отвечает: «Ты мово Карлу Марксу не трожь!»

По воскресеньям Купоросова навещает Михалыч. Поначалу санитар намеревался осесть при дворе царя-батюшки, но почему-то там не прижился. «Ну их всех к шутам!» — исчерпывающе объяснил он свое возвращение, но Купоросов, обработанный Затворовым, конечно же, ничего не понял. Бочка на сидоровском подворье разрушилась, и Михалычу пришлось выбирать: возвращаться через прошлое или через заграницу. Он выбрал заграницу, а точнее — Вену, поскольку нуль-транспортировочное дупло, сообщавшееся с тамошней бочкой, находилось во владениях Троллия. Добравшись до родного посольства, санитар в лучших традициях племянника пожаловался дежурному на расстройство памяти: мол, вышел из дому подышать свежим воздухом и — неизвестно как — очутился в Вене. Проверка, произведенная с помощью австрийских властей, подтвердила сей удивительный факт, и вскоре Михалыч ступил на шереметьевскую бетонку.

У трапа его встречали журналисты. Вспомним газетные заголовки — «В плену чужого измерения», «Родину я помнил сердцем», «Транзитом через Галактику», «А был ли мальчик?..», «Телепортация санитара», «Комиссия по АЯ: без комментариев...», «Познавая непознаваемое» и «Новое мышление не знает границ». Последний заголовок предварял восьмиколонник, где Михальи упоминался мимоходом, зато пространно говорилось о том, что в иные времена простому человеку, попавшему в такую переделку, могли бы и не поверить, а в совсем иные времена, вполне вероятно, упекли бы его куда Макар телят не гонял, но, к счастью, наступили времена не иные и тем более — не иные совсем, то есть такие, какие надо.

Газеты так здорово все объясняли, что Михалыч, проживший жизнь в уважении к печатному слову, не мог в этом слове усомниться, но и не усомниться по понятной причине тоже не мог. В его душе разверзлась трещина, которую усугубляла странная реакция Купоросова, стоило завести речь о совместных приключениях в забочковом пространстве-времени. Как-то, в бесплодных попытках привести душу в порядок, Михалыч купил бутылку водки и заперся в своей комнате, которую занимал в коммуналке на пять семей, но туда как раз нагрянул Семен Отшивц с оператором и осветительной аппаратурой. «Транзитом, значит, я... это... через непознаваемое...» — сказал Михалыч в микрофон и выдал попурри из газетных статей, прямо-таки физически ощущая, как расширяется трещина. Вечером он увидел и услышал себя в «Моментальных новостях» и всему поверил, ибо все говорилось не столько им самим, сколько телевизором, но тем не менее еле дотерпел до утра, чтобы поехать к Купоросову и задать один-единственный вопрос: существует забочковое пространство-время или не существует? «А как же!» — отмел его сомнения Купоросов. Михалыч, успокоенный, вернулся домой и налился, снимая стресс. Таким и застал его добытый Купоросовым из-под земли главврач амбулатории санаторно-оздоровительного типа для тружеников кройки-шитья и Красного Креста с Полумесяцем. Надо ли говорить, что амбулатория помогла Михалычу лучше всякой забывальной травы. Излечившись от галлюциноза, он обратился к религии и теперь поет в хоре Епифаньевской церкви.

А Дмитрий Ефимович теперь министр финансов при короле Елисее. Тут тоже целая история вышла, в связи с которой Троллий сказал: «Себя как в зеркале я вижу!» Когда на свадьбе Ивана да Марьи витязь в тигровой шкуре, избранный тамадой, добрался до персональных тостов и первым — что справедливо! — предложил выпить за здоровье Серого Волка, Калерия от избытка чувств чмокнула четвероногого героя в холодный нос. Волка от поцелуя перекосило, грянулся он оземь и предстал перед изумленным застольем королевичем Елисеем. Оказывается, его заколдовала ведьма, одна из многочисленных теток Кощея, да еще взяла с него обет, чтобы он об этом молчал. Вернуть ему человеческий облик мог только женский поцелуй. Серый, став Елисеем, и охнуть не успел, как спутал благодарность с любовью и сделал Калерии предложение. Он одумался, лишь уже после того, как испросил у Дмитрия Ефимовича родительское благословение, — одумался, но поздно было, ибо у них, королевичей, брать назад слово не принято.

Впрочем, между нами мужиками, роптать ему не пришлось. Калерия выкупалась в кипящем молоке и превратилась в красавицу и девицу. О том, какой дым шел из трубы, народонаселение позабыло, но для верности, дабы исключить в будущем смуту, царство-государство и полмира в придачу обмахали забывальной травой. (Потому князь Сидор для всех как бы не существовал и сомнений ни у кого не было, что Затворов усыновил Кощея.) Тех же, кто обмахивания избежал и утек за море-окиян, чтобы там клеветнически измышлять, вычеркнули указом царя-батюшки из общества навсегда.

Принятые меры возымели воздействие: бракосочетание прошло без сучка-задоринки. Посаженым отцом был царь Пантелей, которого воскресила экспедиция, снаряженная на средства Ивана-царевича. Обвенчавшись, молодые отбыли в королевство жениха, а навстречу им уж летели гонцы с печальным сообщением, что король-батюшка, отец Елисея, извещенный обо всем голубиной почтой, не перенес великой радости и отдал Богу душу. И вот тут-то Дмитрий Ефимович не упустил своего шанса: виртуозно составленная смета траурных мероприятий вымостила ему дорогу к министерскому креслу.