Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

В судьбе Эстрагона Ивановича изменений никаких. Алименты ожесточили его. Как-то, напившись, он пытался вплавь добраться до острова Поссесьон, но был выловлен бдительным ОСВОДом в районе буйка. «Сталина на вас нет!» — кричал он, когда его, зацепив за плавки, втаскивали в лодку.

События нашей повести не оставили на Поссесьоне сколько-нибудь заметного следа. Куда меньше повезло острову Пасхи. Там разразилась эпидемия странной болезни, которую охочие до сенсаций журналисты окрестили «желудочным СПИДом». Прибывшие на место представители гуманитарных организации обнаружили изобилие пустых консервных банок с наклейками, вылинявшими до полного исчезновения рисунка и надписей. Выдавленные на банках цифры расшифровке не поддались. Сами пасхальцы ничего путного о происхождении банок сказать не смогли, и это понятно: остров оказался в секторе действия забывальной травы, которой Сидоров напутствовал авиалайнер с американскими туристами. Удивительно другое: прошло полгода, и память об эпидемии стерлась напрочь. Упоминаний о ней не найти даже в архиве Всемирной организации здравоохранения. Здесь налицо эффект остаточной забывальности, явления в принципе нередкого, но в силу природы своей малоизученного. Способствовало забывальности и то, что благодаря помощи мирового сообщества «желудочный СПИД» обошелся без жертв, не считая сенбернара пасхальского губернатора, заглотившего две банки целиком.

Чучело сенбернара было вывезено в Европу этнографической экспедицией и экспонировалось в Москве, Чите и Нарьян-Маре на выставке «Чудеса острова загадок». На обратном пути из Нарьян-Мара во время долгой стоянки на станции Красные Шушары оно пропало из выставочного багажа. Владельцы сенбернара получили страховку, а в день пропажи, больно ударившей по престижу принимающей стороны, на платформу Красных Шушар взошел, сгибаясь под тяжкой ношей и покачиваясь от длящейся с утра абстиненции, стрелочник Байрам-Бендуков. Нетвердой походкой он двигался мимо бабок, сидящих на узлах, и немногих в осеннюю пору дачников и спрашивал:

— Сенбернара не желаете?

Желающих не нашлось. Байрам-Бендуков поставил чучело на асфальт, присел на него и задремал. Долго ли, коротко ли — подошла электричка и вобрала в себя бабок и дачников. Зато перед Байрам-Бендуковым возник гражданин, которого раньше на платформе не было и который из электрички тоже вроде не выходил. Гражданин подошел к Байрам-Бендукову, отвернул воротник его замасленного пальто и покачал головой:

— Опять не то...

— Сенбернара не желаете? Со скидкой, дешево, — без особой надежды сказал Байрам-Бендуков.

— Не желаю! — отмахнулся гражданин и растворился в сумерках.

Байрам-Бендуков вздохнул и обхватил сенбернара за бока, чтобы снова взвалить его себе на плечи, но сенбернар вывернулся и с глухим лаем понесся по платформе в направлении противоположном тому, в котором исчез гражданин. Стрелочник флегматично проводил собаку взглядом и побрел греться в зал ожидания.

А гражданин материализовался за полторы тысячи километров от Красных Шушар, в большом городе. Там как раз шел митинг. Он ввинтился в ряды митингующих, как бы невзначай ощупал воротники, попавшиеся по дороге к импровизированной трибуне, ухватил бутерброд с колбасой, которой угощали выступавших, и в следующий миг очутился уже на морском берегу, далеко от большого города. Подышал свежим воздухом и заснул в заброшенном аэрарии.

Два года мечется он по городам и весям в поисках пальто, утраченного Купоросовым, и никакие чары ему не помогают. «Потому что бардак!» — думает он про себя. И правильно думает: в условиях бардака эффективность чар близка нулю. Питается он всухомятку и нажил гастрит, любой облик у него нездоровый. Тем не менее он продолжает тратиться на разные пакости: устраивает природные катаклизмы, аннигилирует дешевое мыло, сахар и водку в отдельно взятых областях, зло шутит над стрелочниками, провоцирует межнациональные конфликты, сеет коноплю и плевелы, навевает еженощно членам правления партии «Демократы во плюрализме» кошмарный сон, будто их штаб-квартиру осадили многочисленные народные массы с плакатами «Слава КПСС!», и прочая, прочая, прочая. Недавно он из хулиганских побуждений откупорил бутылку с джинном, невесть как перекочевавшую из опечатанного имущества мраморовладельца в домашний бар начальника местного отдела по борьбе с экономическими преступлениями — ой, что было! А к двухтысячному году он планирует очередную перемену политического курса и голодные бунты.

Но насчет бунтов ему, пожалуй, не обломится. Есть на этот счет кое-какие греющие душу факты. Вот самый свежий. На днях отечественное объединение «Raznomnogo» подписало соглашение о создании совместного предприятия «Narodnaja jeda» с крупнейшим в Новой Гвинее производителем чемоданов фирмой «Ласт крокодайл». Фирма использует безотходную технологию, поэтому ее склады ломятся от тушенки, которая на месте не находит спроса и которой у нас, как известно, при перемене политических курсов всегда катастрофически нс хватает. Отечественная сторона возьмет на себя утилизацию тушенки, а «Ласт крокодайл» будет поставлять за это отборные чемоданы из расчета: утилизация одной тонны тушенки — один чемодан.

Между прочим, когда чрезвычайно довольный сделкой председатель совета директоров «Ласт крокодайл» Бартоломью-Елена Хуб Улури давал интервью программе «Время», за его спиной промелькнул Ларец Ларецович. Шутка, конечно. Ларец Ларецович, притомившись на работе, в этот вечер дремал в кресле у телевизора. А в кадр угодил телохранитель Б.-Е.Х.Улури, удивительно похожий на директора кладбища. На острове Пасхи, принимайся там первая программа, его появление на экране наверняка нанесло бы удар по остаточной забывальности. А так — оно прошло незамеченным, лишь генерал в отставке Петр Петрович что-то, сам до конца не осознавая что, заподозрил и, будучи человеком долга, поспешил набрать номер своего бывшего кабинета.

— Есть, Петр Петрович! Беру на карандаш! — по привычке отрапортовал бдящий на посту Иван Петрович.

— Вот так-то! — сказал Петр Петрович то ли в трубку, то ли в телевизор и, довольный, пошел на кухню пить кефир.

А Иван Петрович ничего на карандаш не взял и все тут же забыл. Потому что он тоже был человеком долга, и долг по причине происшедших в стране перемен повелевал ему думать по-новому и по-новому забывать.

ХАМОВ КОВЧЕГ

Накануне случилась оттепель. Дорожники посылали асфальт какой-то химической дрянью, и снежная наледь превратилась в жидкую бурую кашицу, стекающую к обочинам. Аверин гнал за сто — он бы ехал и быстрее, но не позволяла просевшая под заплатами дорога; стоило ослабить внимание, как машина напоминала о себе, подпрыгивая и дребезжа изношенным железным телом.

Аверин не был любителем рискованной, на грани, езды и не спешил никуда, но так начался сегодня день, так сложился с утра ненормально (как, впрочем, ненормально складывалась вся жизнь Аверина в последние месяцы), что требовалось дать выход раздражению, сразиться с кем-то или с чем-то, ну хотя бы с этой изрытой оспинами дорогой, протянувшейся через бесконечные бело-коричневые поля.

Вчера он сам напросился в эту поездку; казалось, что вдали от дома и от Надежды легче будет привести себя в равновесие и найти решение, которое все спасет. Он так и представлял, как утром рано, еще и посветлеть не успеет, чмокнет в щеку сонную жену, сядет за руль и — айда! Вот тут, на свободе, и должна была вернуться утраченная легкость и с ней прийти простые ответы на все вопросы.

Но еще с вечера вышло не так, как предполагал Аверин. Домой он явился в разгар приступа у сына — сын мучился астмой, и мало что ему помогало. С порога пахнуло привычным для дома воздухом безнадежности, а жена, поговорив немного о сыне, привычно стала укорять присевшего у кроватки Аверина за то, что он разъезжает на машине при нынешних их доходах — ты хоть знаешь, сколько сейчас стоят лекарства? Следовало промолчать, и Аверин промолчал бы, если бы не острое ощущение бессилия перед болезнью сына, когда сами собой сжимаются кулаки, а противник как бы и не существует вовсе — не дотянешься до него, не ухватишь; словно кто-то толкнул Аверина под локоть, он вспылил и упрекнул жену в крохоборстве. Жена сразу сорвалась на крик, но Аверин уже взял себя в руки и не ответил — слушал бессловесно, пока она произносила монолог о его, Аверина, бесчисленных недостатках; после он долго курил на лестнице.