Алексей остановился.
Он не мог сказать, что это неправда. Все слова были правильными.
Дальше сообщалось, что «недопустимо приписывать гражданину устойчивые мотивационные характеристики на основании единичных или фрагментарных цифровых следов». Это тоже было правильно.
Ещё дальше: «Необходимо отличать эмоционально насыщенную реакцию от признаков координированного деструктивного воздействия».
Тут Алексей вспомнил Марину, которая писала в школьный чат о холодных обедах. В официальном сборнике её не было. Не было Олега. Не было Тамары Викторовны. Не было Антона с ямами. Не было Бориса Михайловича на вахте в форме, которая сидела на нём так, будто её выдавали человеку без плеч.
Вместо них имелись:
Субъект А.
Ситуация неудовлетворённой обратной связи.
Субъект Б.
Публичная артикуляция инфраструктурного затруднения.
Субъект В.
Повторяющееся обращение в условиях сниженной результативности стандартных каналов.
Никто не был назван. Никого не унижали. Никому не приписывали намерений.
И всё же в тексте не оставалось никого.
Алексей дошёл до раздела «Уроки инцидента».
Там говорилось, что публикация неактуализированных рабочих материалов «обнаружила дефицит доверия к процедурам экспертной интерпретации». Не утечка. Не люди, узнавшие себя. Не то, что чьи-то жалобы годами превращались в характеристику их потенциальной опасности.
Дефицит доверия к процедурам.
Это было всё равно что написать на стене сгоревшего дома: «Зафиксирован недостаточный уровень общественного оптимизма в отношении противопожарной инфраструктуры».
Алексей закрыл файл.
Потом открыл его снова.
Он читал ещё почти час, подчёркивая фразы, которые были не ложью, а чем-то хуже: словами, специально лишёнными углов. Если текст не врёт, с ним трудно спорить. Он может бесконечно признавать важность, необходимость, значимость и недопустимость — пока не выяснится, что в нём нет ни одного глагола, после которого кому-то придётся отвечать.
В конце сборника стояла благодарность рабочей группе.
Лидия Павловна была названа «координатором процессов внутренней этической согласованности».
Света — «экспертом по содержательной верификации социальных контекстов».
Игорь — «специалистом по техническим ограничениям интерпретационных моделей».
Егор — «консультантом по вопросам коммуникативной устойчивости».
Алексей — «аналитиком по смысловой корректировке материалов».
Он несколько секунд смотрел на последнюю строку.
«Смысловая корректировка».
Хорошая должность для человека, который потратил пол года на то, чтобы понять: смысл нельзя корректировать до полной безопасности, не потеряв того, ради чего он вообще нужен.
На кухне у Вики щёлкнул холодильник. За окном кто-то во дворе ругался с машиной, которая не заводилась. Голос был злой, но не злонамеренный. Машина, вероятно, тоже не хотела ничего плохого. Просто не заводилась.
Алексей открыл свой файл.
Виды долбоебизма.docx
Название он придумал давно, ещё в первые месяцы работы в НИИ. Тогда всё было легче. Он считал, что пишет смешную частную тетрадь о людях, которые мешают жить: начальниках, водителях, комментаторах, соседях, клиентах, знакомых и незнакомых гражданах, уверенных, что мир обязан соответствовать их внутренней инструкции.
В файле было тридцать семь статей.
Некоторые начинались удачно. Другие — слишком радостно.
Он открыл первую попавшуюся.
Долбоеб спасательный.
Это человек, который видит чужую проблему и немедленно бросается её решать так, чтобы проблема как можно скорее перестала принадлежать тому, у кого она случилась.
Алексей перечитал.
Вчера это определение, казалось бы, ему хорошим. Точным. Он помнил, что писал его о себе.
Но теперь он видел, как удобно устроена статья. В ней был виноватый. Был умный автор. Было удовольствие от того, что автор успел встать на безопасную сторону раньше, чем читатель.
Он выделил весь абзац.
Удалил.
Посидел.
Написал:
Долбоеб спасательный появляется там, где чужая беда вызывает у него не сочувствие, а непереносимую потребность срочно почувствовать себя нужным. Он спасает так быстро, что не успевает спросить, от чего именно человека надо спасать и нужна ли ему такая помощь.
Он перечитал. Получилось мягче. Может быть, даже слишком.
Алексей хотел вернуть старое определение. Старое было смешнее. Старое билось лучше. Оно не оставляло объекту воздуха.
И тут он понял, что раньше именно это ему и нравилось.
Он не хотел причинять боль. По крайней мере, не думал, что хочет. Он хотел формулировку, после которой человек уже не мог бы увернуться. Хотел назвать вещь так, чтобы она перестала быть сложной и стала смешной. Смех давал власть. Пока ты смеёшься, ты не тот, над кем смеются.
Алексей закрыл глаза.
В «Контуре» делали почти то же самое, только без грубого слова. Система брала обрывок человека — жалобу, паузу, повторённую тему, нервный комментарий — и назначала ему значение. Алексей брал обрывок человека — самоуверенную фразу, раздражающий поступок, нелепую привычку — и назначал ему тип.
Разница была. Его энциклопедия не решала, кого ограничить, кому не доверять, кого передать в список. Но разница не означала, что он всегда оставался невиновен.
Он открыл статью «Долбоеб исторический».
Она была написана после разговора с Борисом Михайловичем и оказалась хуже, чем он помнил. Там было много красивой злости на людей, которые утверждают, что «всегда так было», чтобы не менять ничего сейчас. Алексей перечитал и вырезал целый абзац, где слишком явно наслаждался тем, как легко уничтожил невидимого оппонента.
Потом перешёл к «Переименовательному».
Там осталась фраза: «Долбоеб переименовательный не убирает мусор. Он меняет слово “мусор” на “локальное накопление твёрдых обстоятельств” и чувствует, что сделал для города почти всё».
Алексей усмехнулся.
Фразу он оставил.
Но ниже дописал:
Иногда он делает это не потому, что хочет обмануть. Иногда потому, что боится: если назвать мусор мусором, придётся признать, что кто-то должен его убрать. И что этим кем-то, возможно, окажется он.
Это уже было ближе к правде. И потому хуже переносилось.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Лидии.
«Алексей Сергеевич, добрый день. Вам открыт доступ к разделу корпоративного портала для загрузки финального сборника. Просьба разместить согласованную редакцию до конца дня. Сообщите после публикации».
Следом, через минуту, пришло сообщение от Егора:
«Ты видел, как нас назвали в благодарностях? Я теперь консультант по устойчивости. Устойчиво лежу лицом в подушку».
Алексей написал:
«Видел».
Егор ответил:
«Не вздумай ничего делать».
Алексей посмотрел на экран.
Потом написал:
«Что именно?»
Ответ пришёл сразу:
«Вот это и настораживает».
Он не стал отвечать.
Вместо этого продолжил редактировать.
День прошёл в странной, почти домашней тишине. Вика возвращалась ненадолго, собирала документы, искала зарядку, спросила, ел ли он. Алексей сказал, что нет.
— Ты хочешь, чтобы я приготовила?
— Нет. Я сам.
Она посмотрела на него с подозрением.
— Что случилось?
— Ничего. Просто я могу сделать себе яйца.
— Это заявление лучше зафиксировать. Потом никто не поверит.
Он улыбнулся.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Он приготовил яйца. Пережарил одно. Вика ничего не сказала, только положила его себе на тарелку.
После её ухода Алексей вернулся к файлу.
К вечеру в нём стало меньше хлёстких фраз. Но текст не сделался добрее в банальном смысле. Грубое слово осталось. Оно было нужно не как дубинка, а как аварийный выход из языка, который слишком быстро умеет превращать подлость в «дефицит процедуры».
