Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Пока Иван насыщался щами и тыквенной кашей с малиновым вареньем, Сидоров достал из висящей на стене аптечки клизму и тайком высосал из фляги живую воду. Потом уселся напротив Ивана и долго убеждал его в необходимости пользоваться дверным звонком.

— Два длинных, один короткий — и я буду знать, что это ты, — повторил он несколько раз.

На том и порешили.

3. Под страхом высшей меры

Следующий день начался неприятно. Дождавшись слесаря из ЖЭКа и заменив очередной замок, Сидоров отправился в «Теремок» и после небольшого, но громкого скандала получил расчет, поскольку высококачественный продукт погиб под сапогами Ивана. За вычетом стоимости испорченного сырья ему выдали денег как раз на такси, чтобы доехать до маменьки. Опасаясь отчима, Сидоров дождался у подъезда, пока она выйдет за покупками. Выпросил у нее безвозмездную ссуду, но, к несчастью, решил возвращаться домой на трамвае и встретил Купоросова.

— Не доехал я до севера. Пальто сперли, пришлось вернуться. — бодро сообщил Купоросов. — Сам знаешь, как без пальто на севере-то! Одолжи на беленькую до получки. Ей-бо, отдам!

— А сдача найдется? — подозрительно спросил Сидоров, сжимая в кармане маменькины червонцы.

— Найдется, — ответил Купоросов, помогая ему достать руку из кармана и завладевая червонцами. — Сдачу тоже с получки отдам. Спасибо, старик!

Он отжал дверь и выпрыгнул на повороте. Когда Сидоров вспомнил про иглу, его и след простыл.

Возле дома Сидоров увидел Аллочку, бывшую Клюквину, выгуливающую Жоркиного наследника. Помог ей затащить коляску на пятый этаж и застрял в гостях. Пили они чай с бубликами, говорили за жизнь — тепло было Сидорову и уютно. На мгновение он представил ее головку в кудряшках на своем плече, и сердце его часто забилось, разные мысли забродили в голове. Но тут пришел с работы Жорка.

— Опять плывун! — бросил он на ходу загадочное слово и пошел умываться.

Жорка работал бригадиром проходчиков на строительстве метро, и начальство величало его не иначе как Георгием Ивановичем.

— Беда с этими плывунами, — сказала Аллочка.

— Но ничего — справляетесь? — поддержал разговор Сидоров.

— Справляемся, — кивнула Аллочка. — Жора недавно медаль получил за ударный труд.

Сидоров о медали слышал, но сейчас почему-то засомневался, и тогда Аллочка принесла блестящий кружочек.

Ужин с четой Вольтерянц добил Сидорова окончательно. Разговор крутился вокруг твердости пород, горнопроходческой техники и прочего, Сидорову малоинтересного, но каждая фраза ударяла его прямиком в солнечное сплетение. Почему, понять он не мог, и страдал от этого еще сильнее. Жорка рассказывал о работе охотно, произносил специальные термины так, будто откусывал от большого сочного яблока. По странной ассоциации Сидоров вспомнил яблоко, которое лежало за стеклом маменькиного серванта. Однажды маленький Сидоров не удержался и куснул его. Яблоко оказалось из папье-маше.

Домой Сидоров пришел в полном расстройстве. Но глоток живой воды расправил складки на его помятой душе.

Иван явился с двенадцатым ударом часов, грохнул по столу неразменным рублем и сказал:

— Говори скорее, что еще принести. Неохота мне на твою рожу долго смотреть!

— Но-но, полегче! Как с хозяином разговариваешь! — осадил его Сидоров. Перед самым приходом Ивана он тяпнул рюмашку живой воды и поэтому чувствовал себя с ним на равных.

— Нет в тебе ни стыда, ни совести. Воду живую ты выцедил, больше некому.

— Ничего, обошелся ты без воды.

— Я-то обошелся, а вот Пантелей... Добрался я до него. Отдавай рубль неразменный, говорю. Он, как водится, не отдает. Я за меч, он за меч. Раскроил я его пополам, рубль неразменный взял и думаю: что зазря человека губить — сложу, думаю, водой живой окроплю, целее прежнего будет. Глядь, а фляга почти пустая. Не хватило на Пантелея...

— А ты его точно... пополам?..

— Может, и вчетвертную, какая разница...

Уголовный кодекс снова навис над Сидоровым грозной карающей дланью. Откуда-то выплыли нехорошие слова «сообщник», «предварительный сговор», «убийство с целью ограбления» и даже «высшая мера». Ивану — что? Псих — он и есть псих, с него взятки гладки. Значит, кто виноват? Сидоров виноват! Кому мера? Сидорову мера!..

У каждого труса бывают минуты, когда он, осознав опасность, ненадолго обретает решительность и твердость. Именно такой момент, спасибо живой воде, наступил у Сидорова. Поборов желание спрятать голову под подушку, он сказал отрывисто:

— Шапку-невидимку принеси. И гребень, из которого лес вырастает. И все остальное, что от преследования помогает. Волоки, что попадется. Я разберусь. Больше никого не руби. Через сутки жду.

Нет, недаром Сидоров был круглым тезкой великого полководца.

Ночью он не сомкнул глаз. То мерещилась милицейская мигалка у подъезда, то одолевало желание сдаться с повинной, то становилось жалко себя до слез и умопомрачения. В тоске Сидоров сочинил длинную элегию, как он полагал, гекзаметром, трижды прочел ее вслух срывающимся голосом и рассиропился до полной потери человеческого облика.

Утро не принесло облегчения. Хилое солнце наполнило мертвенным светом комнату, оскудевшую мебелью после погрома, учиненного Иваном, и Сидоров живо представил, как некто натыкается на хладные останки расчлененного Пантелея... Внизу завыла сирена, два ангела в серых шинелях, противно хлопая крыльями, влетели в окно и заключили сидоровские руки в наручники. Сидоров задергался, упал со стула и проснулся.

Он долго сидел на полу. Очень хотелось, чтобы пришел кто-нибудь и его пожалел. На столе тускло и бесполезно блестел неразменный рубль величиной с блюдечко. Покупательною способность он утратил еще во времена Микулы Селяниновича. Но не об этом думал Сидоров. Проклятым Пантелей!..

К вечеру Сидоров с удивлением обнаружил, что ждет Ивана, как манны небесной. Весьма симпатичной представлялась ему перспектива сделаться невидимым. Отличная, должно быть, вещь эта шапка, думал он. Чудесная вещь. Никакая милиция не страшна. Уэллс да и только!.. И сапоги-скороходы тоже отличная штука...-

Убедившись в исправности шапки-невидимки, Сидоров услал Ивана в новый поход — за волшебной палочкой. Проверить свойства гребня, из которого лее вырастает, не удалось. Гребень оказался одноразового использования. Кроме того, Иван, согласно указанию волочь все, что попадется, принес склянку с жабьей кровью, якобы помогающей от сглаза. Содержимое склянки Сидоров после ухода Ивана с отвращением вылил в унитаз. Потом проверил, хорошо ли заперта дверь, натянул шапку-невидимку по самые уши и заснул.

Прошла неделя, другая. Милиция Сидорова не потревожила, страх разоблачения притупился. Иван тоже не подавал вестей. По предположению Сидорова, его наконец-то схватили и препроводили в дурдом. Похоже, псих-царевич не выдал местонахождения украденных вещей, иначе давно бы уже сменил Сидоров самобраночные витамины на некалорийный тюремный харч.

Никогда не жил он так независимо, хозяином самому себе. Валялся на диване до одури, ел от пуза. Вот только разнообразием скатерка не баловала: щи-борщ, каша-макароны, кисель-компот. Иногда, перед сном особенно, хотелось чего-нибудь этакого-разэтакого, разносольного. Семь бед — один ответ: Сидоров рискнул посетить под покровом шапки-невидимки бывший обкомовский распределитель, переименованный, согласно требованиям времени, в благотворительную закусочную.

Шапка-невидимка походила на излюбленный головной убор кавказских горцев — сванскую шапочку. Она хорошо сохраняла тепло, но не защищала от мороза уши. Поэтому вечер накануне вылазки Сидоров употребил на пришивание ее к старой облезлой ушанке.

И уши спас, и провизии припас. Жадность и страх, соединившись, заставили хватать все подряд. Опомнился, когда кошелка, которую повесил на шею под пальто, пригнула голову к груди. Так и шел домой, согнувшись. Прохожие устремлялись на заполненное им пустое место и наставили ему синяков.