Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Почему-то считается, что в благотворительных заведениях подобного рода торгуют амброзией пополам с нектаром. Сидоров свидетель — это злостные инсинуации: среди его добычи амброзии не оказалось. А оказались вполне обыкновенные колбаска салями отечественной выделки, кусок тамбовского окорока, упаковка крабовых палочек, сыр пармезан, пара бутылок «Мартини», кофе со сгущенным молоком, грибки, конфетки «Мишка на севере» и по недоразумению три кило австрийского желатина, прельстившего Сидорова яркостью упаковки. Икра и то не попалась.

Успех окрылил его. В течение недели он побывал в благотворительной закусочной трижды и создал солидный запас продуктов. Освоившись, нагружал кошелку с выбором, смотрел на срок годности и принюхивался, чтобы все было свежее, первосортное. На появление нового источника питания отреагировала самобранка. Невесть как ощутив конкуренцию, она начала избавляться от старорежимных вкусов и однажды даже изготовила настоящий узбекский плов и мороженое крем-брюле. Жить стало лучше и веселее. Вечерком Сидоров выкушивал наперсток коньячку, заедал бутербродом с семушкой, и так становилось ему хорошо, что стихи писать не хотелось. Огорчало только, что роскошествовать приходилось подпольно. Для иного требовались живые деньги, а ими не пахло. Брать кассу Сидоров боялся, все-таки касса — не банка с ананасовым компотом. Ох, и ругал же он себя за неразменный рубль — нет чтобы просто попросить чемодан с купюрами разного достоинства. И с этой мыслью родилась другая — загнать неразменный рубль какому-нибудь собирателю старинных момент.

Через знакомства, доставшиеся от Егора Нилыча, Сидоров вышел на председателя клуба нумизматов по прозвищу Драхма. Соклубники уважали Драхму за постоянную готовность снять последнюю рубашку ради пополнения своей коллекции. Впрочем, рубашка всегда оставалась при нем, стеснения в средствах Драхма не испытывал.

Встреча состоялась в парке. Посвистывала метель, хрустели замороженные ветки. Драхма минут десять вертел монету - и бормотал непонятные слова: реверс, аверс, гурт, донатива, белый леняз и прочая. Когда он назвал цену, Сидоров, примерзший было к скамейке, подлетел от радости так высоко, что, приземляясь, едва не сломал ногу.

— Мало! — сказал он, поднимаясь и отряхивая снег.

Драхма прибавил.

— Мало! — повторил Сидоров, взопревая под сиротским демисезонным пальто.

Драхма прибавил еще.

— Мало! — Сидоров распустил шарф.

— Большего монетка не стоит. — Глаза Драхмы светились в метельной круговерти желтыми фонарями.

— Стоит! — сказал Сидоров хрипло. — Я пошел.

Роднички пота взбугрились на его сутулой спине.

— Все! Последняя цена! — Драхма назвал сумму. — Больше не могу. Как зятю, из почтения к Егору Нилычу, зная о его неизбывной любви к родной культуре...

И в сидоровский карман взамен одинокой монеты перекочевала тугая пачка.

На следующий день в клубе нумизматов царил небывалый ажиотаж. Из толпы вокруг Драхмы слышалось: редкая монета... невероятно... ни в одном музее нет... ни в одном каталоге... легенда на аверсе уникальная... русский альбус... вроде как Змей Горыныч... И точно: на лицевой стороне неразменного рубля оскалившееся трехглавое чудище изрыгало сноп пламени.

Счастливый Драхма ходил гоголем и по двадцать раз повторял одним и тем же людям:

— За бесценок взял... За бесценок!..

Сидоров же прямо из парка направился в ресторан. Здесь он быстро надрался до звона в ушах и сразу стал невероятно придирчив. Уже почти доеденный цыпленок вдруг показался недожаренным, в рыбном ассорти почуялась тухлинка, а в коньяке сивушный привкус. Он приказал все это заменить, а когда получил отказ, потребовал «главного».

— Но прежде, дорогой, — капризным тоном сказал он официанту, который разглядывал его с непонятным сочувствием, — принеси-ка мне еще двести граммов. «Курву... курвуа... зье» принеси, чтобы клопами на весь зал пахло! Да чтобы одна нога... и другая нога... Ну, ты понимаешь!..

Пока официант ходил за коньяком, Сидоров, скучая, вяло ковырялся в салате и думал об Аллочке. Ах, если бы она была рядом!.. Он заскрипел зубами: так ясно представил нежную руку, гладящую его по щеке. От уха до подбородка, от уха до подбородка, от уха до подбородка... У-у-у! Как захотелось ему спрятать звон свой в мягкое, в женское!..

Он одолел без закуси стоявший на столе коньяк, забыв о его сивушном привкусе, потом глотнул из графинчика кстати принесенного «Курвуазье», произведенного в Саратовской области из азербайджанского коньячного спирта посредством добавления в него воды, сахара и ванили.

— Не надо, не зови главного! Живи спокойно! — вдруг простил он официанта. — А если будешь по соседству, заходи. Можно с супругой, и подругу она пусть с собой прихватит... Супруга — подруга. Рифма... Вот так!

Сидоров вскинул голову и победно оглядел зал. У противоположной стены за сдвинутыми столами гуляла свадьба. Как раз в очередной раз откричали «горько» и ансамбль бородатых мальчиков запел песню, слова которой удивительно напоминали сидоровские стихи.

— Эй! — крикнул Сидоров, ни к кому персонально не обращаясь, но привлекая к себе всеобщее внимание, нетвердо подошел к невесте и попытался ангажировать ее на танец. Смелее поступка в жизни за ним не числилось.

— Она не танцует, — сказал жених.

— Танцуют все! — отвечал Сидоров, похожий на массовика-затейника на детском празднике. — Я плачу!

Он полез в карман. Деньги закружились по залу как опавшие листья.

— Гражданин, спрячьте деньга!

— Танцуют все! Оркестр, ламбаду давай! Я плачу!

— Она не танцует!

— А-а!.. Не уважаете, за человека не считаете!..

— Гражданин, уймитесь!

— Сами вы...

Оркестр заиграл ламбаду, и Сидоров, прервавшись на полуслове, принялся танцевать. Его тут же занесло, и, чтобы не упасть, он вцепился в скатерть свадебного стола, но все равно упал, стянув на себя многочисленные судки и тарелки.

— Милиция! — хором закричала свадьба.

— Я плачу! — продолжал размахивать руками Сидоров, исполняя на холодце тройной лутц и попутно отпихивая льнущего к ногам жареного поросенка. — Танцуют все!

С непривычки к фигурам высшего пилотажа у него закружилась голова. Накатила тошнота, душа отделилась от тела, но чей-то пинок, пришедшийся след в след по отметине, оставленной наконечником школьного знамени, вколотил душу на прежнее место. Сидоров выпал из аквариума ресторана в сугроб и словно со стороны наблюдал, как приснившиеся давеча ангелы в серых шинелях, но без крыльев, берут его под мышки и укладывают в машину веселою желтого цвета, прозванную в народе хмелеуборочной. Последним, что прорвалось в сумеречное сознание, была песня, исполнявшаяся по просьбе родителей жениха. Сидоров всхлипнул и подхватил:

Сидоров проснулся от страшной головной боли. Попробовал разлепить веки, но резкий белый свет лампочки, заключенной в сетку под потолком, больно ударил его по глазам. Сомнений не было: он в тюрьме! «Допрыгался!» — подумал он, еще не до конца проникнувшись своим новым положением, но через мгновение проникся и дико взвыл. От ужаса его даже перестало мутить.

— А, проснулся? — услышал он знакомый голос, увидел сидящего на койке Купоросова и связал все в единую цепь: Кощей, бабка, торгующая деревенскими яйцами, игла со смертью Кощеевой, подаренная им Купоросову, убиенный Иваном Пантелей и он, Сидоров, вместе с Купоросовым в одной камере.

— Не виноват я... — сказал он сдавленно.

— Да кто же здесь виноват! — охотно подхватил Купоросов, подходя к двери. — Никто не виноват! Держат невинных тружеников в заточении, а у них, может быть, дети плачут и работа стоит. Эй, люди! История вам этого не простит!

На это обращение, однако, никто не ответил. Купоросов поковырялся в месте сочленения металлической ножки койки с лежаком и добыл оттуда помятую беломорину, а из другой ножки — спичку.