Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Значит, так. От автобусной остановки к дому она идет мимо фабрики, там недостроенные корпуса. Я жду ее у входа на строительную площадку. Зима, темно, но надо все равно надеть что-нибудь потрепанное, вроде старой куртки, в которой теща огород копает. Я скажу ей: надо поговорить. Она растеряется, и нельзя дать ей опомниться, завести ее за вагончик и — действовать внезапно, чтобы ни звука не успела. Душить без жалости, потому что — если жалость, то мне конец. Ребенка она завела обманом, говорил же ей, говорил, чтобы береглась, а она специально, и врала, врала, что таблетки принимает, врала, пока можно было. Подло. Подлая. И не ребенок это. Яйцеклетка. Что-то гадкое, склизкое...

Аверин почувствовал, что задыхается. Он не заметил, как приоткрылась дверь и кто-то, подкравшись, сомкнул пальцы на его горле. Аверин открыл глаза, но ничего не увидел — вокруг была все та же темнота. Он ухватился руками за то мохнатое, что сжимало горло, засучил ногами и, слабея, понял, что умирает.

Умерев, он проснулся. Осознание того, что это был сон, не принесло облегчения. Существо с мохнатыми суставчатыми лапами притаилось где-то рядом. Аверин поднялся, осторожно потрогал дверь и убедился, что она заперта.

— Привет товарищу Фрейду, которого я не читал, —  произнес он вслух.

Сон прошел окончательно. Извне не доходило ни звука, но по каким-то неявным признакам Аверин ощутил движение внутри дома и догадался, что утро уже наступило. Он проверил бумажник во внутреннем кармане пиджака; озабоченно ощупал натертую вчера пятку; надел пиджак, но тут же снял и прилег, уверенный, впрочем, что лежать придется недолго.

И все равно дернулось сердце, когда распахнулась дверь и в комнату вбежал Семен с фонариком в одной руке и хрипящим будильником в другой.

— Подъем, подъем — штанишки одеём! — заорал он Аверину в самое ухо.

Аверин поставил ноги сверху на ботинки и сказал:

— Доброе утро.

— На одевание, оправку, умывание полчаса, — продолжил орать Семен. — А спать одетым не положено.

— Иди ты! — вспылил Аверин.

— Я пойду, я-то пойду, — обиделся Семен. — А вот ты, комиссар, не плюй в колодец. Вылетит — не поймаешь!

Карлик выбежал, оставив дверь открытой.

— Ладно, — неизвестно кому сказал Аверин и стал одеваться. — Пусть так. Ладно.

В коридоре по-прежнему было хоть глаз выколи. Он на ощупь добрался до лестницы и спустился на первый этаж. Из вохромеевской комнаты выходила узкая полоска света. Аверин подумал, что решетка, наверное, заперта, и почему-то пошел к ней на цыпочках, но ошибся — решетка от его легкого прикосновения поползла в сторону. Скрип продрал тишину, и Аверин вздрогнул, будто внутри у него лопнула туго натянутая струна.

Вохромеев сидел на кровати в майке и кальсонах, низко наклонившись к осколку зеркала, подставкой которому служила пирамидка огурцов, и брился при свете лампы опасной бритвой.

— Оправился? — строго спросил он Аверина; тот промолчал. — Туалет мимо входа прямо по коридору и налево. Там сейчас Семен и Диплодок Иваныч. Смыть за собой не забудь. Воду не экономь. Свет три дня как отрубился , а вода пока капает. И потом, у нас бак есть, до конца хватит. Оправляйся, умывайся и сюда не мешкая. Каша с утра свежая, горячая. Пальто здесь оставь, у нас в сортире гвоздиков нет.

Аверин покорно повесил пальто на рог вешалки.

— Да, глупо... — Он попробовал улыбнуться. — В пальто на очке неудобно.

— Соображаешь, — сказал Вохромеев, бесстрашно орудуя бритвой.

В холле, где вечером мерещилась мохнатая лапа, Аверин ненадолго задержался, борясь с желанием уйти сейчас же. Но пальто — пальто осталось на вешалке у Вохромеева. Он все время делал что-то не то. Впрочем, черт с ним, с пальто, но оставить пальто и уйти — значило позорно бежать.

«Ничего плохого не происходит, — попробовал убедить он себя, — что я выдумал такое? Надо умыться и каши этой проклятой съесть. Когда еще есть придется? И помидоров попросить... купить...» Он набрал в легкие сколько сумел воздуха и резко выдохнул.

— Все! — сказал громко. — Все! Ну, все!

Он пересек холл и пошел дальше по коридору. Не доходя до поворота, услышал довольное уханье. В туалете Семен стоял у стены и светил Диплодоку Иванычу, который плескался в наполненной водой раковине. Капли воды алмазно блестели на его покатых плечах, ручейки стекали с сосулек волос. Аверин подумал, что ему совсем немного лет.

Диплодок Иваныч оторвался от раковины, отряхнулся по-собачьи, так, что брызги полетели во все стороны, и сказал довольно:

— Вода!

Аверин с трудом дождался, пока его оставили одного, и постарался сам не задерживаться здесь из-за все нарастающего ощущения брезгливости. Тщательно потер под струйкой воды ладони, всполоснул лицо и с трудом заставил себя дотронуться до крана, чтобы закрутить его. В холле он опять остановился и привыкшими к темноте глазами вроде бы различил тонкую щель, обозначившую дверь за доской почета. Шагнул к ней, и — сердце подпрыгнуло к горлу, его передернуло всего — дверь распахнулась; тут же позади него зажегся фонарик, и над самым ухом раздался голос Вохромеева. Сторож ласково обнял Аверина за плечо:

— Пойдем, милай, пойдем. Время кашу сеть.

Фонарик осветил Еврипида, вылезающего из-за доски почета с бачком в руках. Тот, словно ждал этого, скакнул на месте, будто для разгона, и, перекошенный тяжестью бачка, побежал по коридору.

Вохромеев довел Аверина до своей комнаты, у дверей которой топтался Диплодок Иваныч. Еврипид неподвижно стоял у вешалки, но по дрожащей тени помпончика было видно, сколь непросто дается ему эта неподвижность. Семен сидел на кровати и сосредоточенно барабанил ручонками по столу.

— Миски мыты? — спросил его Вохромеев сурово.

Семен промычал что-то и отвернулся. Вохромеев быстрым движением схватил его за шиворот и ударил ладонью по затылку. Изо рта карлика полетели брызги каши. Сторож назидательно поднял короткий указательный палец и, ничего не сказав, загремел мисками.

— Диплодок Иваныч! — провозгласил он через некоторое время.

Диплодок Иваныч принял миску, произнес значительно:

— Каша! — и с шумом, отдуваясь, зачавкал.

— Еврипид! — крикнул Вохромеев.

Старичок схватил миску, выдал антраша и поскакал в темноту холла.

— Замполит! — проорал Вохромеев и выставил в коридор руку с очередной порцией. — Комиссар, друг сердечный!

Аверин понял, что обращается сторож к нему, но, прежде чем взять миску, выдержал длинную паузу.

— Вот так-то! —- удовлетворенно сказал Вохромеев, когда он наконец взял миску.

Нагревшийся алюминий обжег пальцы. Аверин достал платок, перехватил им край миски.

— А Семену? — подал голос карлик.

— Семену хер соленый! — заржал Вохромеев. — Не заслужил нынче Семен каши. Его кашу отдадим Диплодоку Иванычу. Откушайте добавку, дорогой Диплодок Иваныч, надежа наша!

— Каша! — сладострастно сказал Диплодок Иваныч, уже успевший уничтожить свою порцию.

Каша была безвкусная, но не противная. Аверин ел медленно — положив в рот очередной комок, дул на пальцы. Он добрался до середины миски, когда Вохромеев начал раздачу чая.

— Чай остывший, со вчера остался, но зато каша горячая была! — продолжал кричать сторож.

Диплодок Иваныч и прискакавший из холла Еврипид вошли в комнату, чтобы взять кружки. Аверин поспешил, не желая стоять с миской один, и оконфузился: рис попал вдыхательные пути — он закашлялся. Согнувшись, он увидел сквозь слезы, застлавшие глаза, прямо перед собой перья на висках Семена, протянул ему миску и выдохнул между взрывами кашля:

— На, ешь!

— Не пошла впрок кашка-то, — подал из комнаты голос Вохромеев. — Диплодок Иваныч, стукните его по хребту, да легонько, ладошкой.

— Н-не н-надо!.. — промычал Аверин, машинально принимая от Семена вмиг опустевшую миску; кашель и в самом деле затихал.

Но Диплодок Иваныч не принял во внимание его просьбу. Левой рукой он развернул Аверина к себе, а правой звонко шлепнул между лопаток. Расслабленный, сосредоточившийся на кашле, Аверин подался вперед и выронил миску, которая с глухим стуком покатилась по полу.