Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

— Хорошо! — сказал Диплодок Иваныч.

Аверин с удивлением обнаружил, что бронхи прочистились.

— На, промой горло, — протянул ему кружку вышедший в коридор Вохромеев и похлопал по плечу Диплодока Иваныча: — Молодец! Знаешь, кого ты спас? Нет, ты не знаешь, кого ты спас!

— Человека, — молвил Диплодок Иваныч.

— Смотри ты! — поразился Вохромеев его сообразительности. — Но не просто человека, а человека самого необходимого-разнеобходимого для грядущего общества. Во как я завернул! — Он подмигнул Аверину. — Этому человеку еще в темноте кружить, но к истине он придет, потому как Земля теперь хотя и плоская стала, но все равно осталась круглой. Парадокс называется. Блин, он что? — и плоский и круглый. А может быть, даже наоборот — не человек к истине, а истина к человеку придет, потому как блин у нас не простой, а шагреневый, сожмется до вот такусенькой, — Вохромеев с помощью двух толстых пальцев показал до какой, — малюсенькой точки и подвезет истину к человеку. Бери ее родимую и пользуйся на здоровье, как любимой девушкой. Но с умом, ох с умом надо пользоваться — девушки они, ого-го, ого-го...

Вохромеев неожиданно прервался и приложил ладонь ко лбу, как будто в глубоком раздумье. Аверин пил мелкими глотками холодный, отдающий плесенью чай и решал, что сейчас — вот сейчас, через минуту — уйдет отсюда, чего бы это ему ни стоило.

— Да, ребята, истина — это не хрен собачий. — Вохромеев как бы подвел черту под своим монологом.

«Шут гороховый», — подумал Аверин, все больше злясь на себя. Он вошел в комнату, поставил на стол кружку и вышел обратно уже в пальто.

— На планерке, значит, присутствовать не собираешься, — сказал Вохромеев. — Так не терпится поисками истины заняться? Зря. Видно, плохо я объяснял, что истина сама к тебе придет. Эх ты, комсомольцы — беспокойные сердца! Что ж, иди.

— Спасибо вам за ночлег и кашу, — сказал Аверин.

Вохромеев почесал за ухом.

— Семен, возьми фонарик и проводи замполита!

«Не может все так просто закончиться», — вертелось в голове Аверина, но они без всяких приключений оказались во дворе. К его удивлению, луч фонарика завяз в тумане — таком же густом, что и вчера. Рассвет еще только угадывался, и невозможно было определить, с какой стороны он придет.

Собака стояла у стены в той же напряженной позе. Свет скользнул по ней, и собака обернулась каменным львом с отбитой задней частью. Семен потянул Аверина за рукав, заставляя наклониться. Глаза у карлика были посажены так глубоко, что не разглядеть зрачков.

— Спустишься по ступенькам, как стоишь, и иди прямо, не сворачивай никуда. Дойдешь до ворот.

Аверин кивнул.

— Подожди, — удержал его за воротник Семен и шепнул: — Ты понравился...

— Кому?

— О! — Семен приложил палец к губам и отскочил; фонарик оставил в тумане тающий след и погас. — О-о-о! — донеслось до Аверина из темноты.

— Ну и катись к чертовой матери! — сказал Аверин и пошел к воротам, не веря, впрочем, что идет правильно.

Вскоре, однако, он шагал по уже знакомой бетонке. Его не покидало ощущение, будто провел он в обществе Вохромеева со товарищи не ночь, а много больше времени, и потому странно было идти все по той же дороге и вроде бы узнавать в туманном сумраке какие-то ее участки и даже торчащие над ровной поверхностью редкие камешки. Он вспомнил, что так и не попросил у Вохромеева свежих помидоров — хотя, конечно, хорош бы он был сейчас с помидорами, — и тут его поразила простая мысль. Непонятно, почему она не пришла к нему раньше. Ему не презирать надо этих сумасшедших, не брезговать ими, а завидовать их безмятежной, в сущности, жизни.

Аверин посмотрел вверх, где за светлеющим молоком тумана скрывалось небо, и сказал:

— Каша!

Померещилось, что звук, упруго отразившись от тумана, вернулся назад, и он крикнул, будто играя в чудной пинг-понг:

— Каша! Каша! Каша!

Господи, пожить бы немного, не думая ни о чем, отключиться от всего, чтобы все-все-все решал за тебя кто-то. По мере удаления от странного дома тамошняя жизнь уже не казалась загадочной, и страхи выглядели напрасными, и находилось всему объяснение, а собственное поведение представлялось суетливым, глупым и смешным, недостойным.

Аверин тут же нашел себе оправдание. С того момента, как он узнал о беременности Надежды, жизнь шла как в горячке. Все, что он ни делал, проходило под знаком этого знания, в одном котле варились и страх, что узнает жена, и боязнь потерять из-за этого сына, и нежелание быть или хотя бы казаться в чьих-нибудь глазах подлецом, и жалость к Надежде, и злость на нее, и жалость к жене, и опять же злость, и вина перед сыном, и вина перед женой, перед Надеждой, перед тем ребенком, что... перед яйцеклеткой, и ненависть к себе за малодушие, и жалость, о, какая жалость к себе, и — главное — ощущение того, что рушится основание жизни. Он не любил жену и не сумел полюбить Надежду — вот в чем беда. Все в его жизни — ложь, все — ложь. И так сделалось не сегодня и не вчера, и Надежда не виновата, она только помогла понять ему, что все — ложь. Аверин вдруг подумал, что появление Надежды в его жизни связано с попыткой вырваться из лжи, и поспешил загнать эту мысль подальше, постарался забыть о ней. Тогда получалось, что виноват только он один, и это было невыносимо.

Аверин заставлял себя думать о чем-нибудь другом — о брошенной у дороги машине, о каких-то мелких делах по работе, о Вохромееве и его подопечных, но раз за разом незаметно возвращался к жене и Надежде, к сыну и еще не рожденному ребенку, тоже сыну, — само собой вышло, что видел его мальчиком. Можно было бесконечно кружить в этой, на посторонний взгляд простой, системе координат.

Пошел, должно быть, уже десятый час. Туман был чуть пореже вчерашнего — идя по середине дороги, Аверин видел обе обочины. Опасение, что он минует свою лежащую на боку машину, исчезло. Стало жарко, он снял пальто; подумал: удивительные вещи творятся с погодой, недаром по телевизору через день про озоновый слой... Он прикинул, что по бетонке идти еще километра полтора, а там развилка, которую вчера не заметил в тумане; можно сразу свернуть направо, пойти в деревню за трактором.

Впереди во всю ширину дороги раскинулась лужа, грязным зеркалом уходящая в туман, и оставалось только гадать, как далеко находится ее противоположный край; по бокам лужа соединялась с залитыми обочинами. Аверин все-таки ступил в воду, но, пройдя совсем немного, набрал полные ботинки и повернул назад. Стального цвета полоски, исчезающие в тумане по обе стороны дороги, напоминали длинные щупальца — он с трудом отогнал этот навязчивый образ. Чепуха какая-то: он как мог боролся с собой, стараясь не думать о неприятном, а оно все равно проникало в его мысли — хотя бы неясными намеками.

Слева была река; дойдя до места, где правое щупальце врастало в потемневшую глину, Аверин сошел с дороги и угодил на крутой склон, однако не отступил и полез вверх, оскальзываясь и цепляясь за чахлые кустики. Натертая пятка, которою, пока шел по бетонке, удавалось беречь, сразу дала знать о себе острой болью. Аверин стиснул зубы, надеясь дотерпеть до ровного места, но, выбравшись на относительно плоскую, но изрытую кочками поверхность, обнаружил, что идти здесь ничуть не легче. Ноги разъезжались на сырой земле, но он упорно, как заведенный, продолжал, охая от боли, прыгать с кочки на кочку.

Перед очередным прыжком что-то заставило его поднять глаза и вглядеться в туман — впереди, метрах в двух, был обрыв. «Как зверь», — подумал Аверин, дивясь неожиданно прорезавшемуся чутью, и опасливо подошел к краю обрыва. Туман, плавающий внизу, ничем не отличался от того тумана, что был вокруг него, но он, словно ожидая увидеть что-то необычное, смотрел себе под ноги, пока в глазах не появились радужные пятна, похожие на крабов, ползающих в белой мути дна.

Остерегаясь оступиться, Аверин пошел вдоль обрыва. Все чудился какой-то подвох, предчувствие беды не покидало его.

— Безнадежно, безнадежно, безнадежно... — шептал он в такт шагам, будто точно знал, что кем-то за него уже все рассчитано, взвешено, разделено и, сколько ни суетись, невозможно пойти не предопределенной дорогой. Он мог повернуть налево и направо, но крепла в душе уверенность, что, куда, в какую сторону ни пойди, результат все равно будет одинаков.