Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Он накинул пальто, втиснул ноги во влажные ботинки и, как был, без брюк, вышел во двор. Короткий зимний день подходил к концу, туман из молочного становился серым, почти черным. Было градусов двадцать тепла, и он подумал, что газеты сегодня наверняка полны экскурсов в метеорологическое прошлое. Вот-вот погодный казус подойдет к концу, и вода замерзнет раньше, чем спадет; без особых эмоций он представил, как, вмороженная в лед, плывет между холмов его машина.

Ботинки терли как наждак. Аверин подошел к бетонному льву, присел, подоткнув пальто, на покатую спину. Записка на ручке двери угадывалась отсюда светлым пятном. Зря он сказал Вохромееву про райком... Тут же неуловимая логическая цепочка вывела его на сына — Аверин, как наяву, увидел бледное личико с запавшими глазами и заскрипел зубами, отвернулся, чтобы не смотреть в эти глаза... Вспомнилось без всякой видимой связи с предыдущим, что Вохромеев не проявил большого интереса к причине его вчерашнего появления: и опять, подобно звену в каких-то неведомых, но очень важных для Аверина событиях, на грязно-коричневом прямоугольнике двери проступило белое пятно записки, как будто оно исчезало на время, а теперь возникло снова. Аверин уставился на него, не мигая.

Он так долго смотрел в одну точку, что все предметы, бывшие вокруг записки, расплылись и превратились в нечеткие овалы. Вдруг закружилась голова, он ощутил себя шаром, который катится по наклонному желобу, — так и видел, как в темнеющем тумане разверзается дорога. Его закрутило, понесло под уклон — тени с боков слились в непрерывные полосы; снова он сжал зубы, напрягся, отталкивая наваждение.

Раздался резкий свист. Аверин вздрогнул, заозирался по сторонам, сразу почувствовав себя каким-то очень маленьким, незащищенным; мелькнула мысль, что ни вчера, ни сегодня не слышно птиц. Он прижался спиной к двери, ожидая повторения свиста; так продолжалось несколько минут. Тишина давила на него — то и было жутко, что не доносилось ни звука. Задрожал подбородок, но он ничего не сделал, чтобы унять дрожь; и лицо, и руки, и все тело существовали как бы отдельно от него. Рука, словно повинуясь не ему, скомкала записку и в поисках кармана заелозила по бедру.

Аверин как будто только сейчас увидел нелепые под распахнутым пальто свои голые ноги; поднял руку с зажатой в кулаке бумажкой, провел большим пальцем по небритому подбородку, по несвежему воротнику, по нарушенному узлу галстука. «Жить не стоит, когда жить так страшно», — подумал он с ошеломляющей ясностью и виновато улыбнулся; дрожь подбородка исказила улыбку.

Свист взрезал воздух над самым ухом. Словно гонимый им, Аверин вломился в двери и, ударившись несколько раз о стены, оправдывая сравнение с шаром в желобе, оказался в комнате Вохромеева. Первая мысль была о брюках; он стряхнул с плеч пальто и попробовал соорудить петлю из штанин, но руки не слушались: отверстие получилось несуразно маленькое. Он отбросил брюки; рывком выпростал из-под воротника галстук, затянул, как сумел, вокруг шеи и застыл в нелепой позе, вытянув перед собой, насколько было возможно, руку со свободным концом. Только сейчас он сообразил, что галстук нужно за что-то зацепить, поднял глаза кверху, но если внизу еще различались контуры предметов, то выше, куда не достигал сумеречный свет, была совершенная темнота.

Засвистели по ту сторону двери. Аверин метнулся к вешалке, обмотал рог свободным концом галстука и, не давая себе времени одуматься, поджал ноги...

Он упал, ударился о спинку кровати. Вешалка с треском свалилась сверху и накрыла его пиджаком; плохо понимая, что делает, он оттолкнул вешалку, но галстук вернул ее обратно. Аверин забарахтался, засучил ногами, будто неумело сделанная петля вправду сдавила горло, и в этот момент дверь открылась. Он дернулся и замер, скованный ужасом.

— Так, так, — сказал Вохромеев, поводя с порога фонариком.

Аверин сощурился на свет и не сделал попытки подняться. Сторож обогнул вешалку и протянул руку:

— Вставай, браток!

Аверин вяло шевельнул пальцами, и этого было достаточно, чтобы Вохромеев ухватил его за ладонь и рывком поставил на ноги; галстук перехлестнулся, вешалка оказалась за спиной Аверина и своим весом стала затягивать узел; Аверину пришлось отставить руки назад и прижать вешалку к спине.

— Вешалка повесилась! — прыснул Семен, вошедший следом за Вохромеевым.

Он влез на табурет и, уравнявшись таким образом с Авериным в росте, свистнул ему в лицо; тут же карлика настигла рука сторожа, и он покатился под стол.

— Убили Семена! — завопил он со значительным опозданием.

— А ты не балуй! — добродушно сказал Вохромеев и повернулся к Аверину: — Мы, значит, повеситься решили?

На Аверина напал столбняк. Но он уже хотел жить, так сильно хотел жить, что не было в нем ничего, кроме этого желания, оно затмевало все; он не понимал и почти не помнил того, что было с ним еще каких-то несколько минут назад.

Вохромеев освободил его от галстука, спросил участливо:

— Жизнь заела?

И Аверин, стоявший, как кукла, очнулся; его прорвало, он зачастил, перескакивая с одного на другое, — заговорил о сыне, о Надежде, о веем своем несуразном существовании, но ни словом не обмолвился о только что пережитом ужасе. Он с мазохистским наслаждением облегчал душу и в то же время знал — но как бы гнал от себя это знание, — что ничего еще не кончилось.

Вохромеев слушал внимательно, поощрял его кивками. Он усадил Аверина на кровать — тот двигался, как лунатик, — и сам сел напротив него на табурет; лицо Вохромеева оставалось в тени. В дверном проеме застыл Диплодок Иваныч; невозможно было понять, где кончается его большое тело и начинается темнота коридора.

Прошло с полчаса. Аверин стал сбиваться, делал длинные паузы, во время которых недоуменно водил взглядом по комнате, словно удивляясь тому, что очутился здесь; могло показаться, что он не в себе. Но на самом деле он просто цеплялся за ускользающий образ. Так жучок замирает в надежде, что его примут за мертвого и не тронут. Наконец Аверин смешался и остановился.

Некоторое время сидели молча, тишину нарушал только палец Вохромеева, мерно постукивающий по спинке кровати. Потом что-то звякнуло под столом. Вохромеев посветил фонариком, и все увидели выползающего раком Семена, который тащил за собой бачок с кашей.

— И то верно! — сказал Вохромеев, хлопнув карлика по оттопыренному тощему заду. — Кто хорошо работает, тот хорошо ест! Миски мыты?

— Мыты, мыты, — ответил Семен, нарочно гнусавя.

Вохромеев, однако, не поверил: взял миску и, светя фонариком, стал придирчиво се изучать.

— Престидижитация. Все — престидижитация! — вздохнул он, открыл бачок и поковырялся в нем ложкой. — Остыла кашка-то. Из тебя, Семен, не будь ты так глуп, вышел бы великий престидижитатор. Фактура у тебя подходящая, и врун ты отменный. Что, не понимаешь, о чем это я?

— Нет, — сказал Семен.

— Все ты отлично понимаешь. А если вдруг когда чего не поймешь, так теперь есть кому объяснить. — Вохромеев ткнул пальцем в Аверина. — На то и принят в коллектив комиссаром.

Аверин сделал движение, будто хотел возразить, но ничего не сказал и принял прежнюю безучастную позу.

— Что и требовалось доказать, — ухмыльнулся сторож. — Еврипид Моисеич, поди сюда, дорогой! Вымой, пожалуйста, эти мисочки в назидание иным престидижитаторам, да чтобы одна нога здесь, а другая... ну, сам понимаешь.

Еврипид убежал. Опять установилась тишина, только Семен, взобравшийся на кровать, шуршал, болтая ногами, и в коридоре шумно вздыхал Диплодок Иваныч.

— Так вот! — произнес со значением Вохромеев.

— Вот так! — спародировал его карлик и пристукнул ножкой.

— Ты, значит, замполит, не тушуйся, — продолжил Вохромеев, не обращая внимания на Семена. — Ничего плохого в твоем фокусе-покусе нет. В конце концов каждый сам себе престидижитатор и может фокусничать, сколько душе угодно. Правда, престидижитируя всерьез и как будто исключительно для себя, даже вешаясь, так сказать, наедине с собой, каждый, в сущности, играет на публику. Только не спорь! — Вохромеев протестующе взмахнул рукой, хотя Аверин сидел истуканом и не думал спорить. — Мало кто с этой простой мыслью соглашается с ходу, но, поспоривши и подумавши, соглашаются все. Поэтому, не тратя времени на доказательства, прошу поверить на слово: все эти фокусы-покусы есть театр чистой воды, и актер в нем играет тем натуральнее, чем меньше осознает свое актерство. Ты из талантливых актеров. Прошу не воспринимать мои слова как упрек в неискренности, скорее, это комплимент. В конце концов все, и престидижитирующие, и престидижитируемые, одинаково заинтересованы в происходящем, то есть в престидижитации, ибо престидижитация и есть сама жизнь. Точная формула выглядит так: жизнь есть престидижитация, равная сумме престидижитаций, которые каждый творит сам по себе. С виду просто, но это ловушка. Даже великие престидижитаторы, случалось, попадали в нее, потому что стоит ненадолго потерять чувство меры —и сразу кажется, будто можно все учесть и все рассчитать. Рано или поздно престидижитация, сиречь жизнь, мстила им, превращала их из престидижитирующих в престидижитируемых, из кукловодов в марионетки. Жалкий удел!