Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Квадрат становился все ближе, уже нельзя было с уверенностью назвать его квадратом — глаза Аверина охватывали только часть его поверхности. Галстуки извивались, они походили на ожившую змеиную кожу, но не вызывали ни страха, ни отвращения.

Пришло наконец время произнести магическую формулу, и туг Аверин непостижимым образом увидел себя откуда-то сбоку. Картина поразила: шуршащий галстуками квадрат висел посреди черного космоса, а сам Аверин стремительно летел к нему маленькой пылинкой — до столкновения оставались доли секунды. Аверин заспешил, говоря странные, как бы вывернутые наизнанку слова формулы, и не сбился, не запнулся ни разу, но ничего в сверкающей стене не дрогнуло. «Ложь. Все — ложь», — сказал чей-то голос. Аверин понял, что его обманули: формула, которую он с таким трудом сохранил в памяти, не имела смысла.

Он затрепыхался, замахал руками и ногами, пытаясь замедлить полет. Со стороны — Аверин продолжал видеть себя сбоку — он напоминал наколотого, но еще живого жука. Ему стало жутко, но он подавил рвущийся наружу крик ужаса — мог услышать сын, и было стыдно, что сын запомнит его таким. «Все, — сказал он себе. — Все». И закрыл глаза в ожидании удара.

Но прошла вечность, и ничего не случилось. Аверин прислушался, еще не веря в спасение, — тишину нарушал лишь едва слышный шелест галстуков. Он приоткрыл глаза — на мгновение, потому что тысячи солнц сразу прыгнули в зрачки, — и обнаружил себя висящим в воздухе в нескольких метрах от сверкающей стены. Воздух стал необычайно вязок, движения давались с трудом. «Жидкий хрусталь», — определил Аверин как нечто вполне естественное.

Он совсем успокоился; мешало только, что невозможно увидеть происходящее за спиной — как ни старался, не получалось развернулся. Его разбирало болезненное любопытство; это было как заусеница, которую хочется убрать сейчас же, пусть даже разодрав палец до крови. Неимоверно изогнут позвоночник, он сумел бросить короткий взгляд назад — глаз выхватил отдельные пятна, но прежде, чем они соединились в единое целое, Аверина, будто пружиной, вернуло в прежнее положение. И снова стена ослепила его.

Вдруг он сообразил, что вовсе не обязательно оборачиваться: достаточно глянуть на отражение в стене. Он чуть-чуть раздвинул веки и увидел несущиеся к нему со всех сторон оскаленные пасти. Это была многократно отраженная темная комната, принявшая вид гигантской зубастой рыбы. Он завозился на месте, с трудом преодолевая сопротивление застывающего воздуха. «Муха в сиропе, — сказал голос за кадром. — Есть такая наука — виктимология». Аверин уже не берег глаза: он смотрел, как, все шире разевая черную глотку, приближается страшная рыба. «Да, виктимология!» — сказал другой голос.

Мимо плыл оторвавшийся от стены галстук с пламенеющей на серебряной поверхности формулой — совсем не той, что помнил Аверин. Стало ясно: вот истинная формула, — но блики не давали толком разглядеть ее. Аверин из последних сил потянулся за галстуком, но продвинулся всего на несколько сантиметров; повторил попытку еще, еще, еще раз.

Воздух вокруг стремительно густел. Силы оставили Аверина, когда пальцы почти коснулись галстука. Он замер с вытянутыми руками, ни на что уже не надеясь, — сзади наползала тень. Он успел подумать, что тени быть не должно — ведь свет бьет навстречу рыбе, — и отчаянно рванулся, взламывая затвердевший хрусталь. Он схватил галстук, но прежде, чем прочитал надпись, галстук выскользнул из рук и обернулся вокруг его шеи.

И — все исчезло; остался только галстук, обвивающий шею. Аверин не сопротивлялся — лишь беззвучно кричал и плакал, жался себя. Потом свет померк. Но Аверин не умер. Он замахал руками и понял, что лежит на постели. В комнате было совершенно темно. Он сел, свесив ноги на пол. В поисках следов от петли потрогал горло; нащупал бьющуюся жилку, машинально стал считать удары пульса.

Кошмар понемногу удалялся. Но на освобождающееся место хлынули, как из прохудившегося мешка, обрывки событий прошедшего дня, будто закрутилась кинопленка, разрезанная на куски и склеенная, как придется. Аверин сидел с закрытыми глазами, уперев локти в колени и прижав ладони к ушам, — до тех пор пока перед ним в темноте не закачался галстук. Он выбросил руку вперед, но схватил воздух; галстук продолжал качаться, как маятник, проходил сквозь руку и возвращался обратно.

Аверин заставил себя встать; сделал четыре шага, пока не уперся в стену, развернулся, пошел назад и, дойдя до кровати, замер. Простоял несколько секунд, как бы прислушиваясь, потом выхватил из-под подушки галстук, бросил его себе под ноги и стал топтать с какой-то животной яростью; при этом он видел себя со стороны, точно как во сне, и сознавал невероятность того, что делает.

Он быстро утомился, но еще немало времени провел на ногах — метался по комнате и колотил по мягкой обивке двери, уверенный, что по другую ее сторону кто-то стоит. Но тот, кто был в коридоре, так и не дал о себе знать. Аверин прилег, но смутное ощущение необходимости что-то сделать не оставляло его — казалось, стоит найти хотя бы один верный шаг, и все придет в норму. Даже забывшись дремотой, он не прекратил своих мучительных поисков, впрочем, пришедшее к нему, но незапомнившееся новое сновидение было короче мгновения.

— Подъем — штанишки одеём! — заверещал карлик, тряся будильником и направляя Аверину в лицо свет фонаря.

Аверин, преодолевая слабость, сел.

— Одеём штанишки-то? — сказал Семен уже спокойно; через плечо у него были перекинуты брюки и пиджак Аверина.

Аверин кивнул. Он был заторможен, будто его в самом деле окружал вязкий жидкий хрусталь.

Семен терпеливо дождался, пока он наденет брюки, потом, брезгливо морщась, вынул из кармана курточки и бросил ему носки. Аверин опять сел и, прежде чем натянуть их, долго разглядывал потертое на ступнях.

— На одевание, умывание, оправку полчаса, — напомнил Семен. — Чего молчишь-то? Вчера был такой разговорчивый...

Не отвечая, Аверин поднял с пола рубашку и, чтобы заправить ее, снова расстегнул брюки. Вдел руки в рукава, покончил со всеми пуговицами, надел пиджак.

— Галстук не забудь, — сказал Семен.

Аверин замер на месте. Карлик дробно рассмеялся, перевел пятно света с лица Аверина на скомканный на полу галстук и ловко поддел его ногой. Галстук, разворачиваясь, подлетел вверх, шлепнулся на грудь Аверину и повис, зацепившись за лацкан пиджака.

— Вратарь — экстра... — проговорил Семен, отступая к двери.

Чутье не подвело карлика. Он успел выскочить в коридор и погасил фонарик прежде, чем Аверин, издав ни на что не похожий горловой звук, прыгнул в его сторону.

— Ну, чистый барс! — сказал Семен.

Аверин, ослепленный темнотой, бросится на голос, проскочил открытую дверь и ударится всем телом о стену.

— Нет, не барс! — словно подумав, продолжил Семен разочарованно. — Не барс, а козел. Да, козел!

Аверин снова прыгнул. На этот раз он налетел на какой-то угол и упал, но, падая, поймал-таки мерзкого карлика за руку, с грохотом повалит и вцепился ему в горло.

Неестественно гладкое горло запружинило под пальцами. Семен не сопротивлялся, вообще не двигался. Еще ничего не понимая, Аверин ослабил хватку, придержал карлика левой, а правой, сжатой в кулак, ткнул в лицо. Раздался сухой треск, голова Семена от несильного удара резко, словно сломалась шея, свернулась набок. Аверин отпустит его горло и осторожно провел по скользкой неживой коже вверх, к подбородку. За кадыком пальцы провалились в пустоту. Он отдернул руку и прямо перед собой — не осознавая, что темнота отступила, — увидел освежеванную голову, задохнулся от ужаса и оттолкнул ее. Голова оторвалась от тела и, блестя оскаленным, без губ, ртом, с деревянным стуком покатилась по полу.

Аверин попятился, вжался в стену, будто хотел спрятаться, слившись с ней. Умом понимал: обезображенный труп — это только муляж, — но все равно дрожал всеми внутренностями, почти терял сознание. Сквозь застилавшую глаза желтую пелену он увидел в глубине коридора две фигуры: большую, яйцеподобную, стоявшую неподвижно, и другую, вполовину меньше первой, вертлявую.