Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

— По-моему, он вступил в противоестественную связь с человеком в разрезе и посредством копуляции поломал его, — сказал Семен, поигрывая фонариком. — А это, между прочим, ценнейшее медицинское пособие. Будет ему за сие усекновение, как ты полагаешь, Диплодок Иваныч?

— Полагаешь, — отвечал Диплодок Иваныч.

— И я того же мнения. Пошли, а то кашу пропустим.

— Каша, — улыбнулся Диплодок Иваныч.

Они двинулись к лестнице. На ходу Семен обернулся:

— Я тебя, замполит, предупреждал и опять предупреждаю: не плюй в колодец и знай свое место. А сейчас поторопись: до каши тебе еще надо умыться и просраться.

— Просраться, — подтвердил Диплодок Иваныч.

За углом щелкнул выключатель. Аверин остался один — опять в кромешной тьме. Касаясь спиной стены, он стал отодвигаться от обезглавленного муляжа, но попал в дверной проем, потерял равновесие, прикоснулся к чему-то влажному и холодному, выскочил на середину коридора и несколько раз ударился об какие-то углы, прежде чем оказался на лестнице. Здесь, нащупывая в темноте ногой ступеньки, обнаружил, что не надел ботинки. Пришлось возвращаться.

Он нашел ботинки и вышел в коридор — в последний момент испугался, что его опять захлопнут в комнате. Сел на пол, чтобы завязать шнурки — на ощупь они состояли из одних узелков, — и вдруг ослабел; ладони покрылись потом, подкатила тошнота.

Рядом что-то шевельнулось, может быть, повеяло сквозняком, но этого хватило, чтобы сорвать его с места. Он побежал, наступая на концы шнурков, чудом удерживаясь на ногах; скатился по лестнице, разбил колено, но рванулся дальше, мимо светлого прямоугольника двери вохромеевской комнаты, и влетел во что-то мягкое, упругое; отскочил, поняв, что это Диплодок Иваныч, прижался к решетке и затрясся в крике:

— Что?! Что вы хотите от меня?! Зачем?! Ну что я вам сделал... что? За что мне это?! Жить не даете, умереть не даете... Сволочи! Дерьмо! Сволочи, сволочи!.. — Аверин согнулся пополам, его вырвало. — Сволочи... сволочи! — продолжал он хрипеть между спазмами. — Отпустите, прошу вас... ну, что я вам? Я не виноват... ни в чем. За что мне мучения... Издеваетесь... за что? По-человечески нельзя... Нельзя? Отпустите... плохо мне... я ничего вам не сделал...

Постепенно он затих. Мимо проскакал Еврипид с бачком.

— Сволочи, — сказал Диплодок Иваныч.

— Миски мыты? — донесся из комнаты голос Вохромеева.

— Мыты, — ответил голос Семена. — А вот некоторые не умылись, не оправились и, наоборот даже, напакостили в коридоре, а все туда же — стоят и свою порцию ждут.

— Не твоего ума дело, — оборвал его сторож. — Или — нет, и твоего тоже. Бери тряпку и подотри за ним. Ать-два!

Повисла тишина. Слышен был только стук половника о стенки бачка.

— Давай, Семен, давай, родимый! Не то лишу тебя порции, которую, впрочем, ты и так не заслужил, — сказал Вохромеев и закричал: — Диплодок Иваныч, мон шер ами, примите миску!

Диплодок Иваныч втиснулся в комнату и освободил Аверину проход. Пошатываясь, Аверин пошел по коридору; на него не обратили внимания. Сам он ни о чем не думал — вообще ни о чем.

Он не заметил, как оказался в парке. Было еще совсем темно, туман стоял по-прежнему, и деревья угадывались лишь потому, что Аверин знал об их существовании. Он ударялся о них и, как бы удивляясь, всякий раз останавливался, потом брел дальше; возникающие из ниоткуда ветки притрагивались к его лицу и нервно отдергивали влажные пальцы.

Понемногу обозначалось утро. Мгла не переставала быть мглой, но пошла неясными, едва отличимыми от общего темного фона пятнами; они оставались на месте, но в то же время колыхались, как студень. Неожиданно впереди, на расстоянии шага, возникла бревенчатая стена. Аверин остановился, прислонился лбом к холодному дереву. Сверху мерно капало — в ватной тишине звук растягивался, зависал. У этого звука был цвет — серый, зеленоватый. Он вспомнил, что Надежда говорила, будто ощущает в цвете все звуки: звонок будильника — васильковый, шелест листьев — коричневый, крик петуха — оранжевый с голубым. Вот теперь и он...

Аверин оттолкнулся от стены и вскоре, судя по тому, как вокруг посветлело, вышел на открытое место. Он находился внутри гигантской колонны с матовыми стенками, за которыми кое-где проступали нечеткие контуры. Можно было хоть как-то ориентироваться в пространстве, но Аверин бездумно шел вперед, какими-то механическими неосознанными движениями отклоняясь от веток и обходя то и дело попадающиеся небольшие канавки. Было тепло и сыро. Очень хотелось пить, во рту стоял мерзкий кисло-горький привкус. Он подумал , что неплохо бы найти кусок льда или чистого снега, но ничего подходящего не попадалось; маленькие бурые пятачки, с хрустом разлетавшиеся под ногами, вызывали отвращение...

Не сразу Аверин понял, что идет вниз по склону. Где-то рядом была вода, — правда, он не сумел бы объяснить, почему так в этом уверен. Он пошел поперек склона, отыскивая более пологий спуск, когда позади раздался сложный звук: сначала ухнуло, потом — он успел обернуться — послышался шлепок. Он сообразил, что это, замер, испугавшись повторения вчерашнего купания, и тут же увидел воду — совсем рядом с собой. Кусочек водной поверхности, попавший внутрь колонны, был совершенно спокоен, на нем, как на твердом, лежала доска, утыканная гвоздями.

Несколько секунд Аверин стоял в нерешительности — боролся с желанием сейчас же напиться; вспомнилось, однако, что, разливаясь, реки вымывают всякую дрянь и вода непременно заражается. Он расхохотался; смех получился сухой, будто специально разъятый на части каким-то особым акустическим приемом. Аверин выталкивал его из себя сознательно, вовсе не испытывая потребности смеяться. Он не знал, зачем это делает, но, как ни странно, дурацкий неестественный смех помог ему: когда он наконец разрешил себе остановиться, то почувствовал... нет, не облегчение — скорее это походило на неожиданное просветление посреди тяжелого похмелья.

— Смешно... нет, правда, смешно... — пробормотал он, наклоняясь, чтобы завязать все еще болтающиеся шнурки. — Хотел удавиться, а теперь боится не то утонуть, не то чумы... Так пусть же властвует чума...

Он оттолкнул носком ботинка доску и, подождав, пока разойдутся пошедшие по воде круги, зачерпнул горстью. Вода не была противной на вкус, но Аверин сделал всего два-три глотка — в самый последний момент перед ним возник образ размытого паводком кладбища; неясные тени над рекой мгновенно оформились в медленно плывущие гробы. Он все-таки умылся и быстро полез вверх по склону; на ровном месте заставил себя оглянуться: река скрылась в тумане, но гробы продолжали плыть — теперь уже по воздуху. Они огибали матовую колонну, в центре которой стоял Аверин, то теряли, то опять восстанавливали зыбкие очертания и в какой-то неуловимый миг пропадали; им на смену появлялись новые. Аверин представил в одном из этих гробов себя — посиневшего, с выпавшим наружу черным языком, с широкой запекшейся полосой на шее.

— Так и вчера... так и вчера... — Он не замечал, что говорит вслух. — Получись все вчера... Хотя откуда гроб? Они бы просто закопали... с галстуком на шее, как был, закопали бы, без всякого гроба, голым... откуда гроб?., чушь какая... дурак, ведь ничего же не было... такого ничего не было... и сегодня ничего не было, сам виноват... дурость какая, дурость!.. дурак и трус, дурак и трус!..

Аверин выбрался на посыпанную кирпичной крошкой дорожку, прикинул, в какой стороне ворота. Он шел, не поднимая глаз, и продолжал бормотать:

— Трус и дурак, трус и дурак, трус и дурак...

Когда он снова огляделся, то не увидел вокруг ничего, кроме деревьев и привычных уже нечетких пятен.

— Вот так-то! — сказал он; звук собственного голоса поддерживал его. — Но здесь, конечно, все дело в деревьях, которые мешают летать гробам.

И опять натужно рассмеялся.

Деревья и впрямь все плотнее обступали дорожку Уходящие в туман ветви, должно быть, смыкались где-то наверху и едва пропускали свет. Стремясь выбраться из темноты, Аверин ускорил шаг и чуть не расшибся о выросшую на пути каменную преграду, повернул налево, туда, где было светлее, и внезапно оказался перед воротами.