На девятой странице входит Пониматель, садится рядом.
— Выбора теперь нет ни у меня, ни у тебя. Моя звездочка взойдет послезавтра. Ты должен успеть подготовиться.
— Должен? Кому должен?
— Толе, мне, себе! — В голосе Понимателя несвойственный ему металл.
— А если моя звездочка тоже вот-вот?..
— Это случится нескоро. А вот-вот тебя позовут к редактору.
Заглядывает Валерия:
— К шефу!
Я недоуменно смотрю на Понимателя. Он улыбается.
Иду к редактору, не сомневаясь, что он собирается взять реванш за некролог, но нет: он меня вызвал по делу. Ему позвонили из стройтреста: на участке, где возводится Дворец муз, сегодня собрание. Мы курируем эту стройку, и мне вменяется в обязанность поприсутствовать, послушать и, может быть, написать. «Только без всяких ухищрений, это рядовой материал», — предупреждает меня редактор.
— Это тема Ножкина, — говорит он напоследок со значением. — Что поделаешь: Толю не вернешь, а жизнь продолжается.
Возвращаюсь к себе. На столе под стеклом фотография жены, попавшая сюда в стародавние времена. Вынуть ее не поднимается рука. Была любовь... Была! И только это мешает нашей с ней истории обернуться фарсом.
Собрание идет своим чередом. Встают люди, читают по бумажкам. Лица постные, о деле ни полслова. И я вспоминаю, как Ножкин пытался взбаламутить это болотце. И забываю о собрании, начинаю думать о Ножкине.
Жизнь человека и срок его физического пребывания среди живых — не одно и то же. Секундомер включается, когда мать впервые подумает о нем, еще, может быть, незачатом, и останавливается, лишь когда уходит последний из незабывших его. Я не помню, кто сказал первым это слово — «жизнесмерть». Оно — красиво-неясно-страшноватое — точно обозначает предмет моего рассуждения. Я — один из творцов Толиной жизнесмерти. Я делаю это небескорыстно, в надежде, что кто-то будет творить и мою жизнесмерть. Ибо я могу смириться с краткостью своего физического существования, но не могу и не хочу мириться с абсолютным концом. Если сдаться, смысла в жизни останется не больше, чем в смерти...
— Это здорово, что прислали именно вас! — За спиной знакомый голос.
Поворачиваюсь. Так и есть — но так бывает только в кино — позади стоит, подобострастно улыбаясь, сын героя моего очерка. Вот уж с кем я не чаял здесь встретиться.
Сын героя — я и не заметил, как стал называть его так про себя. Применительно к нему, вертлявому коротышке с толстыми щеками, это словосочетание звучит издевкой, но, думаю, если я так назову его в лицо, он ничего не поймет, а поймет, то и не подумает обидеться. Такие люди, когда надо, умеют не обижаться — этакие необижающиеся ваньки-встаньки.
— Это я, по поручению управляющего, конечно, звонил вашему редактору. Я вам верю: что бы там ни говорили, вы сможете написать о наших делах, как надо.
— А как надо? И мне никто ничего не говорил.
— Да? — Он смотрит на меня подозрительно, но быстро светлеет лицом, словно осознав что-то. — Если вам нужно, мы получили итальянскую сантехнику. Такие нежно-голубые тона...
— Нет, мне не нужно.
— Нет?.. А кафель голландский, бежевый такой, с поволокой?
— Нет, спасибо.
— Смотрите, а то разойдется. Между прочим, десять метров взял себе на дачу сам Георгий Валентинович. Хороший кафель!..
Иду домой, точнее — к Шурику. На душе кошки скребут. Интересно, Ножкина тоже пытались купить за импортный унитаз? А он не продался. Но спасовал перед редактором. Нежно-голубые тона с поволокой, черт бы их побрал!.. Представляю, какой переживал. А мы его тюкали, поучали. «Кто же, мой друг, виноват, — наставлял его Амиран. — Умей настоять на своем». А он не умел и на этот раз не сумел тоже. И клял себя за это, не мог не клясть. Толя — совесть редакции...
К Шурику не хочется. В голове вертится: «И старый мир, как пес бездомный...» При чем здесь «старый мир»? А вот «пес бездомный» к месту, только у Блока он, кажется, безродный...
Я решаю идти в редакцию. Мне надо подумать. По дороге я должен пройти мимо дома Иры. Когда до него остается перейти улицу, я уже знаю, что ни в какую редакцию не пойду...
Я сумел уйти от Иры, не разбудив ее. Я тихо оделся, без звука закрыл за собой дверь.
Теперь, когда я сижу в редакции, приходит мысль: она не спала, она наблюдала сквозь щелки глаз, как я, путаясь в темноте, собираю одежонку и не могу найти носки, и посмеивалась про себя.
Как она развеселилась, когда я попытался рассказать ей, что она — Прекрасная Дама! Она смеялась, но я смеялся еще громче...
Семь утра, еще темно. Открываю окно. Воздух, холодный и влажный, заползает под пиджак...
Появляется Шурик. Держится обиженно.
— Мог бы и предупредить, я беспокоился. Ты вернулся в лоно семья?
— Зашел к знакомому и застрял. Извини.
— У тебя ухо в помаде, пойди отмой.
Насчет помады, конечно, вздор. Но я следую совету. Внизу у нас имеется душ для типографских работников. Отличная вещь — душ, хорошо проясняет голову.
После душа меняю рубашку. По настоянию жены я всегда храню на работе свежую рубашку, очень удобно на случай внезапной командировки.
Захожу к Амирану. Он протягивает мне сегодняшний номер нашей газеты. На четвертой полосе некролог с фотографией. После ретуши Толя совсем не похож на себя. Вторую полосу открывает материал под призывным заголовком «Работать лучше!», под ним подпись в рамке «А. Ножкин». «Работать лучше!» — то самое серо-буро-малиновое, что получилось из фельетона о строительстве Дворца муз. Амиран разводит руками:
— Шеф приказал в один номер с некрологом...
Половина десятого. Пора на случку.
Пятиминутки обычно продолжаются у нас часами. Привычно изучаю трещину на потолке. Она почти незаметна, но если ежедневно смотреть в одну точку, то замечаешь удивительные подробности. Моя трещина неожиданным образом напоминает реку Урал на крупномасштабной карте. Поневоле начинаешь представлять существ, которые живут по ее берегам. Нет сомнения, что они тоже делятся друг с другом новостями и, когда хотят подчеркнуть достоверность своего сообщения, добавляют: «В газете написано!». Угу, ух если написано, то написано...
Наконец редактор добирается до меня. Рассказываю о ситуации вокруг Дворца муз.
— Надо готовить критический материал, — говорю нарочито равнодушно, поскольку заранее предполагаю, что скажет шеф.
— Но мы же только что выступили в совершенно ином ключе. — Редактор тычет пальцем в сегодняшний номер. — Газета не флюгер. Мы не можем постоянно менять свое мнение.
— Даже когда предыдущее мнение ошибочно?
— Предыдущее мнение — мнение Толи. Нельзя так легко поступаться памятью умершего товарища!..
Пауза. У редактора ходят желваки на скулах. Он понял, что сказал глупость, но на попятный не пойдет. Да я и не дам ему сделать это.
— А если вам позвонит Георгий Валентинович и попросит изменить свое мнение, вы тоже откажетесь?
Шеф не знает, как реагировать.
— Вы забываетесь!.. Вы... вы пьяны!..
Все прячут глаза.
— Вы убили Толю, — говорю я тихо.
Редактор потрясен. Он беспомощно озирается, бормочет:
— Что он говорит? Что он говорит?..
Он не может, не хочет понять, что происходит.
— Вы и такие, как вы, убили Толю, — повторяю я.
Шеф лихорадочно роется в карманах. Достает трубочку нитроглицерина.
— Выйди, — шепчет Олег, заместитель редактора и, между прочим, мой однокурсник. — Я умоляю тебя, выйди.
Я мотаю головой.
— Выйди, выйди, — одновременно говорят несколько голосов.
Редактор дрожащей рукой извлекает таблетку.
Выхожу.
Стою в коридоре, уверенный: сейчас ребята скажут ему все, что думают, и тоже окажутся здесь. Но проходит минута, пять, десять — никого. А я стою, как последний дурак, под дверью и прислушиваюсь.
Бреду к себе. Через полчаса звонит Олег и просит зайти. У него набито народу.
