На фотографии рядом с Толей сидит, положив ему руку на плечо, Сын героя.
Пауза затягивается.
— Ты мне ее покажешь? — спрашивает Галя.
— Кого ее?
— Ту, что он... Словом, я все знаю... Игорь... Ты не бойся, я только взгляну...
Той ночью Ира сказала мне: «А ведь Толя когда-то делал мне предложение». — «А ты?» — «А я испугалась. Он жил слишком сложно, будто еще одну жизнь имел в запасе». — «Испугалась — значит, любила?..» Ира не ответила, она вздохнула, она спрятала глаза на моем плече...
— Покажу, — говорю я.
— Спасибо. Я пойду, мне надо быть с ним. Ты стань в дверях, кивни, если она придет.
— Хорошо.
Галя возвращается в комнату.
И почти сразу — музыка. Кто-то включил магнитофон.
Моцарт, «Реквием». Скоро вынос.
А мне вспоминается поездка в М. — командировка из тех, что «письмо позвало в дорогу». «Давай съезжу», — сказал я Олегу, когда Ножкин, выудив это письмо из почты, явился ко мне. Редактор был в отпуске, и в редакции царила казацкая вольница. «Я бы и сам, — горячился Толя, — но я вроде как лицо заинтересованное...»
В письме шла речь о памятнике, поставленном в М. односельчанам, погибшим на войне. Толя, помню, показывал фотографию: стелла с именами, Вечный огонь. Там, на стелле, четверо Ножкиных увековечено. Вскоре после открытия памятника сменился директор местного хозяйства. Новый директор начал, естественно, с возведения нового здания дирекции. Во время строительства газовую магистраль перенесли в сторону, и памятник остался без Вечного огня. «Нет труб», — сказал директор пришедшей к нему депутации.
И вот я приехал. Выхожу из автобуса и вижу Ножкина. Чудеса в решете.
— А я, — говорит, — взял три дня без содержания. Старикам моим крышу надо помочь залатать.
Вместе идем к дирекции. Проходим мимо памятника. В чаше Вечного огня стаканчик из-под мороженого.
— Нет труб, — разводит руками директор. — Нет, и все тут!
Он собирается в город на совещание, требует от своего экономиста какую-то справку, ему не до нас. Он непробиваемо уверен в себе, мои слова отскакивают от него, как мячики.
— Я уезжаю, — говорит он. — Буду через два дня. Приезжайте, поговорим. Сейчас нет времени.
Я теряюсь. И применяю прием, который категорически запрещают использовать студентам журфака.
— Я напишу про вас. Я ославлю вас так, как только смогу.
— Пишите, — улыбается директор, — а я прочту и исправлюсь. Только труб все равно нет. Да и писать вы не будете. Хотите, довезу до города?
Он почти не ошибся. Я-то написал, но прибывший из санаторных краев редактор, проконсультировавшись с высоким сельскохозяйственным начальством, зарубил мой материал на корню.
А в тот день, глядя вслед угасающему пыльному шлейфу, оставленному директорской «Волгой», Толя сказал:
— Я утром со складским сторожем договорился. Он отвернется, когда мы трубы потащим. Там и нужно-то всего десятка полтора метров. Пока этот мудак вернется, все закончим. Здешние ребята помогут. А сварку шабашники сделают, они тут свинарник строят. Ну, скинемся им...
Шабашники денег не взяли. Когда все закончили, Толя принес от родителей здоровенную бутыль домашнего вина, и мы распили ее спаявшимся за время работы коллективом. Потом уже, по дороге домой. Толя признался:
— Письмо это я сам написал...
Я стою в прихожей, у входа в комнату, рядом Амиран и Шурик. Нам видно, как редакция, строго соблюдая субординацию, выстраивается на лестничной площадке в колонну по одному. Впереди, понятно, редактор.
Шеф в точности повторяет вчерашнюю процедуру: наклоняется к Гале, шепчет ей на ухо, после поворачивается к гробу поправить цветы. Цветы сегодня в порядке, но он все равно проводит по ним рукой — поправил, значит. Ребята по очереди подходят к Гале, она кивает каждому, но, по-моему, никого не слушает и не слышит.
Входит Ира. Я хочу, как обещал, дать знак Гале, но она уже смотрит на Иру во все глаза. Как она узнала ее? Как Пониматель — поняла?
Ира не идет вокруг гроба, как все, а застывает у двери. Так, чтобы видеть упрямое лицо Толи. Она здесь, и она далеко. И я вижу: ничего у нас с ней не было, ничегошеньки.
Вдруг что-то происходит. До меня доходит не сразу: умолкла музыка — кассета открутила свои полчаса.
Кончилась музыка. Кончилась жизнь.
Тишина. Шелест шагов и голосов.
Щелчок. Снова реквием.
Жизнесмерть Толи Ножкина.
Входит Пониматель. Становится рядом с нами.
Выносят цветы. «Ой, Толя, Толя!..» — кричит какая-то бабка, одетая в плюшевый малахай.
Сосед, мужичок-с-ноготок, принявший на себя ношу распорядителя — редко когда не найдется такой мужичок, — говорит:
— Гроб должны нести товарищи.
Товарищи — это мы.
На повороте лестницы Олег оступается. Остальные удерживают гроб, но он наклоняется, и Толины руки, до того ровно скрещенные на груди, начинают сползать вбок. Видно, что запястья притянуты друг к другу бинтом.
Связанные ради покойницкого порядка руки — как подрезанные крылья зоосадовских птиц.
Выходим на улицу. Я меняю Амирана. Спереди подставляет плечо Пониматель.
На земле тонкая пленка снега. Но небо голубое, чистое. Нехолодно.
Мы проносим Толю мимо людей, столпившихся у подъезда, мимо машин, которые повезут нас в М., мимо редакторской «Волги» со скучающим шофером за рулем.
Понимателю тяжело. Он дышит хрипло, отрывисто.
У траурного автобуса заминка, заело дверь.
Стоим, ждем. Онемела рука, больно режет плечо. Господи, еще немного — и уроню.
За спиной плач.
Наконец задвигаем гроб в автобус. Брат Толи хочет залезть следом. Мужичок-распорядитель его останавливает:
— Родственники должны в машине.
Подполковник не спорит. Только оборачивается и бросает короткий и виноватый взгляд на строгое лицо младшего брата.
— С гробом самые близкие друзья, пожалуйста, — не то просит, не то командует мужичок.
Переглядываемся.
— Пойдем, — говорит Пониматель, берет меня за руку и первым заходит в автобус.
Смотрю в окно. Вижу, как ребята садятся в «рафик», одолженный у типографии. Лицо Иры белее снега, с нею неладно. Амиран — он, похоже, тоже кое-что знает, наш молчаливый Амиран, — берет Иру под руку. Вижу, как бьется в крике Толина мать — ее никак не могут усадить в машину. Вижу, как, прижав к себе дочку, стоит потерянно Галя. Вижу, как некурящий редактор просит у шофера сигарету, затягивается и кашляет.
А рядом, у моих ног, лежит в деревянном ящике Толя — совесть редакции. А рядом — напротив меня — сидит Пониматель.
Автобус медленно трогается, и я вижу, как из переулка выбегает Сын героя с большим венком на вытянутых руках. Он растерянно оглядывает готовые двинуться машины и, увидев свободные места в редакторской «Волге», дергает дверцу. Пока он втискивает венок на заднее сиденье, успеваю прочесть на ленте: «Другу Толе».
Слышу — откуда-то издалека — голос Понимателя:
— Сын героя боялся Толю. Такие, как он, всегда боятся таких, как Толя. Сын героя боялся Толю и завидовал ему.
— Сына героя зовут Игорем.
— Мне нравится, как назвал его ты.
— Откуда ты знаешь, как я его назвал? Кто ты, Пониматель?
— Пониматель и есть, только с маленькой буквы. Это — не прозвище, это — призвание.
— Телепат по призванию... Или нет — иллюзионист в маске сумасшедшего...
А рядом, у моих ног, лежит в деревянном ящике Толя — совесть редакции. Нелепый разговор, и все — нелепо.
— Ни то и ни другое, — отвечает Пониматель. — Все дело в бомбе. Нет, не в атомной, в каждом из нас спрятана бомба во сто крат страшнее. Помешать катастрофе может только понимание человека человеком. Потенциально к этому готовы все люди, но ждать смерти подобно, и они, — Пониматель показывает рукой вверх, в потолок автобуса, — они решили ускорить естественную эволюцию. Они отобрали по каким-то им одним ведомым признакам группу людей и помогли пониманию проклюнуться в их душах. Не из всех получились пониматели. Это — как из семечка вырастить яблоню: из тысяч семян единственное превращается в дерево, и не каждое плодоносит.
