Шизофренический бред, стирающий грань между откровением и прописной истиной.
— Они — зеленые человечки?
— Называй их, как тебе нравится. И верь мне.
Он возвращает меня к действительности. Только ненормальный способен вести такие речи, сидя подле покойника в автобусе-катафалке. Передо мной снова тот Пониматель, которого я знаю давно, — назойливый, но безобидный чудак. Необъяснимое и необъясненное уходит на второй план. Стыдно становится, что я поддался на этот разговор.
— И много вас... понимателей? — спрашиваю я скорее по инерции и как-то разом чувствую усталость.
— Не знаю, — говорит Пониматель. — Тех понимателей, чья звездочка еще не взошла, знать не дано никому. Но многих из ушедших могу назвать: Николай Мирликийский, Рублев, Моцарт, Казанова, Экзюпери, Фучик... Но больше других, незнаменитых. Мать Шурика, например.
— И к каждому из них приходили зеленые человечки?
Надо бы замолчать, перевести разговор на другое, но я... Прости меня, Толя!
— Все проще. Помнишь, мать Шурика уходила перед самым концом? Когда пониматель понимает, что его звездочка скоро взойдет, он ищет себе преемника. Зеленые человечки лишь запустили машину, а дальше колесо крутят люди.
— И тебя в пониматели тоже завербовал человек?
— Да, это случилось в сорок шестом. Мне было пятнадцать, и я только что потерял родителей. Оуновцы загнали их в дом и подожгли, а меня отшвырнули к плетню: «Смотри и запоминай!» Жить не хотелось. Я сидел у пепелища, и тут пришел пасечник и сказал, что его звездочка взойдет, когда наступят сумерки, а сумерки уже были близки. Он просил, умолял меня: я был единственный — так сказал он, — кто годился в преемники. Он сделал меня понимателем и спас меня...
Он продолжает говорить — страстно, убежденно. А я понимаю — понимаю? — что так же, как он меня сейчас, сорок лет назад убеждал его пасечник. И вдруг я понимаю, что Пониматель не только назначает преемника, но, может быть сам того не сознавая, отдает долг человеку, выдумавшему для потрясенного горем мальчишки красивую сказку.
— Я согласен, — говорю я.
А рядом лежит в деревянном ящике Толя. Прости меня, Толя! Я оказался плохим товарищем в твоей последней дороге.
— Ты не веришь мне, — огорченно качает головой Пониматель. — Что ж, я могу тебе доказать. В свой последний день пониматель способен на все. Тебе, чтобы поверить, нужен аттракцион. Ты получишь его. Хотя я пасечнику поверил на слово...
— Я верю...
— Молчи! Видишь, впереди поворот? Сразу за ним на дорогу выбежит заяц. Смотри внимательно!
Но я — не знаю почему — оборачиваюсь назад. За нами кавалькада машин: «Жигули» — в них родители Толи, брат и жена с дочкой; газик с военными номерами, неказистый, покрытый пятнами шпаклевки «Москвич» с мужичком-распорядителем за рулем, автобус с надписью «Люди» на передним стеклом; машина редактора и «рафик», в котором едут ребята. Лучше бы мне быть там, с ребятами.
— Смотри сюда! — резко разворачивает меня Пониматель.
Из лесу прямо под колеса автобуса вылетает заяц, чудом выворачивается в последний момент и несется, счастливый, что остался цел, по бело-коричневой земле к кустарнику на пригорке.
Я, еще не до конца осознав происшедшее, смотрю на Понимателя.
— А теперь спрашивай, спрашивай! — говорит он.
И я, запинаясь, задаю дурацкий вопрос:
— Зайца ты... заставил?
— Нет. Я просто понял, что он выскочит.
— Почему ты выбрал меня?
— Потому, что это необходимо тебе.
— Я не сгожусь...
— Сгодишься.
— Ты забыл, как сказал мне об этом впервые. Ты сам сомневался.
— Я не сомневался. Но понимателем должен был стать Толя. — Пониматель улыбается. — Сказать, о чем ты сейчас подумал?
— О чем?
— Тебе неприятно, что я держал тебя в дублерах.
— Ну почему же...
Пониматель улыбается.
Жутко, когда в тебе чувствуют то, в чем ты даже себе не хочешь признаться.
— Ты читаешь мои мысли?
— Да.
— Так было всегда?
— Нет, только сегодня. Время мое истекло, и я понял суть вещей.
— Тогда ты — Бог.
— Я не Бог и даже не ясновидящий. Я всего лишь понимаю вероятность событий, и чем ближе подхожу к концу, тем лучше это делаю.
— Я буду тебе неравноценной заменой. У меня не хватит терпения. Позади едет Сын героя. Ты сможешь смотреть спокойно, как он станет юродствовать на могиле?
— Этого не будет.
— Все равно. Знать его подноготную и терпеть? И таких, как он... Зло непобедимо? Ответь!
— Непобедимо добро.
— А зло?
— Все зависит от тебя.
— От меня?
— Именно от тебя. Ты выбрал себе нелегкую судьбу.
— За меня выбрал ты.
— Нс будем спорить. Все поймешь после.
Дорога запетляла вверх. Темные пятна исчезли — всюду снег.
Белый снег. Голубое небо. Бело-голубой мир. Жить да жить...
А рядом в деревянном ящике лежит Толя — совесть редакции.
— Скажи, Пониматель, ты веришь, что это исходит не от людей? Ты же все понял, ты же не можешь не знать...
— Я верю, что это нужно людям, — отвечает он. — До тех пор, по крайней мере, пока выбежавший на дорогу заяц будет значить для них больше простых человечьих слов.
Мы смотрим в глаза друг другу.
Машина редактора съезжает на обочину, из нее выскакивает, размахивая венком, Сын героя. Сделав виток по серпантину дороги, мы видим сверху, как он безуспешно пытается остановить попутку. Редактор из машины не вылез.
Попутки здесь в такую пору редки. Гололед.
— Как жить мне дальше, Пониматель?
Он улыбается и молчит. Улыбается и молчит.
Въезжаем в М. Едем мимо стеллы, на которой увековечено четверо Ножкиных. У подножия лепестки Вечного огня.
Мы с Понимателем смотрим в глаза друг другу.
Просторное сельское кладбище, где у каждой фамилии свой ряд.
Снег. Только к разверстой могиле протоптана дорожка.
В голубое — ни облачка — небо упираются корабельные сосны.
— Папочка, не умирай! Не умирай, папочка, я буду хорошо вести себя! Папочка!..
— Уведите ребенка! — надрывно кричит кто-то.
И мы засыпаем могилу.
Прощай, Толя! Мы нс стесняемся слез.
Обратно возвращаемся в «рафике». Пониматель сидит спереди, рядом с шофером. Вдруг кричит:
— Стой! Стой!
Выпрыгивает наружу и бежит, скользя по обочине. Останавливается, поднимает что-то. Я догадываюсь: венок.
Шурик говорит, ни к кому не обращаясь:
— У меня деньги на книжке, от отца алименты. Мать гордая была, ни копейки не истратила. Что, если я их Гале? Будет девчонке приданое, разве плохо?
— Не возьмет, — откликается Амиран. — Но если завтра ты, успокоившись, не передумаешь, попробуй уговорить.
— Уговорю. Своим детям я еще успею заработать.
— Ты детей заимей сначала, — говорит Валерия.
— Дурное дело — не хитрое. Давай сейчас же поженимся и детей разведем.
Шурику, большому ребенку разношерстной семьи, все сходит с рук. Шурик — он и есть Шурик.
Пониматель срывает с венка ленту, аккуратно скатывает ее и кладет в карман, а венок швыряет что есть силы. И катится венок бренча — я не слышу, но мне так кажется; почему-то я думаю, что он жестяной, — и катится венок бренча по каменистому склону.
На въезде в город догоняем машину редактора. Ее тащит на тросе мусоровоз. Редактор и Сын героя о чем-то мирно беседуют.
— Странно, что шеф не пересел в головную машину. Начальство все-таки, — комментирует Шурик.
«И такая мразь топчет землю!» — думаю я о Сыне героя.
Пониматель поворачивается ко мне.
— Побереги эмоции, — говорит он, не открывая рта. — Сына героя можно пожалеть: он умрет в колонии, забытый всеми. Статья, которую ты напишешь, сыграет в этом не последнюю роль. После нее все и закрутится. Ему припишут хищение в особо крупных размерах.
— И что, он много украл?
