Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

После партизанской вылазки с историей болезни жизнь Юрия Сергеевича, доселе выверенная и целесообразная, превратилась в цепь совершенно необязательных событий. Он лишился душевного равновесия, не получив взамен ничего, кроме страшного и бесполезного знания. Нет, что спорить: человеку необходимо знать свой срок, чтобы успеть подвести итоги. Но подведение его итогов не заняло много времени. Он вспомнил и обдумал все, что захотел вспомнить и обдумать, сложил в коробку из-под ботинок письма и фотографии, перехватил резиночкой квитанции денежных переводов, которые когда-то посылал жене и сыну, и опустил в ту же коробку, заплатил вперед за квартиру и свет, чтобы Наташе не суетиться, если он сляжет внезапно, и, как бы обрубив всем этим концы, остался беззащитен перед судьбой. Впрочем, самое важное и очевидное он, как водится, забыл и вспоминал постепенно, по мере неспешного круговорота в темной глубине бездонной воронки.

Биографию он имел самую обыкновенную, скучную — единственный крутой поворот случился в ней давным-давно и не по его воле. В сорок шестом, после демобилизации, он брякнул под рюмку что-то политически вредное и через соответствующее учреждение оказался в замшелом далеке. В сущности, ему повезло: конвейер учреждения на нем пробуксовал и наказание ограничилось ссылкой с туманными сроками. Юрий Сергеевич определился счетоводом на мыловаренный завод, и даже сумел вызвать к себе жену, но жена (наедине называл ее «моя декабристочка») в захолустье не прижилась, через год с небольшим уехала. И сына, едва головку научился держать сын, с собой увезла. Только взрослым и увидел он сына. Мог, конечно, и раньше, но жена подала на развод и вскоре вышла замуж, вот и получилось, что возвращаться после реабилитации было некуда.

Никого не любил, кроме жены. А Наташа... Человеку невозможно одному. Он долго взвешивал, пока не решился.

И не ошибся. Эх, Наташа! Тихая, бесхитростная, все понимает, а терпит: и характер его паршивый терпит, и столичного сына терпит, и убиваться будет, когда одна останется. А сына не любит, крепко не любит. Когда сын приезжает — а приезжает часто, как автозавод строить начали, — забивается Наташа в угол и слова из нее не вытянешь. Или стесняется? Неопределенности своего положения, платьев своих выцветших... А новые покупать отказывается: мне, Юра, и так хорошо. А что хорошего?

Первое время, вернувшись из больницы, Юрии Сергеевич жил в напряженном ожидании. Чего — он и сам толком не мог объяснить; ему казалось, должно произойти нечто экстраординарное, сродни катастрофическому землетрясению. Но ничего такого не происходило, часы и дни утомительно походили один на другой, стекали, как капли из неисправного крана. Ожидание, поначалу полное эмоций и как будто бы смысла, мало-помалу превратилось в тягучую тоску. В молодости он относится к смерти без должного пиетета, почти весело. Теперь же с ужасом за свое достоинство осознавал, что боится умереть — до постоянно липких ладоней, до совершенной потери самоконтроля. Боится и ничего не может с собой поделать.

Боль пришла с рассветом. Далекая, вроде и не боль вовсе, а лишь напоминание о ней. Всю ночь Юрий Сергеевич мысленно выстукивал каждую клеточку своего тела, замирал, вслушиваясь, и сейчас подумал, что сам материализовал предчувствие. Боли нет — он придумал ее, знал, где она может появиться, ждал ее, и она пришла. Забыть про боль — и она уйдет.

А боль росла, не поддаваясь ему. Она склизкой медузой ворочалась в худом, еще крепком теле, дразнила его — пряталась, но тут же, стоило поверить в ее исчезновение, предательски шевелила щупальцами. Только не думать про боль. Не думать!

Хорошо, что есть Наташа. Не придется в больнице... Опять, как тогда в разговоре с сыном, Юрий Сергеевич побоялся назвать предстоящее. И устыдился своей расчетливости, даже приподнял голову над подушкой, огляделся в поисках того, кто мог бы распознать его мысли. Но в сумрачной, по-спартански обставленной комнате он был один — Наташа ушла на ночное дежурство.

Он представил, как Наташа дремлет подле лампы, заключенной в розовый абажур, и ощутил острую вину перед ней. Ни в чем конкретно, а все ж виноват... Горько.

К приходу Наташи встал, закурил. Бросил в больнице, давно хотел бросить, да что теперь? Убрал постель, почистил зубы. Показалось, что распух язык, с трудом заставил себя не рассматривать его в зеркало. Сходил за молоком. Наверх поднимался медленно, с передышками, пытаясь унять взбесившееся сердце. Долго возился с ключами. Чепуха все это, сказал себе. Это не сердце, это страх. Не с болью надо бороться, а со страхом! Последняя мысль облеклась чуть ли не в афоризм, и это ему понравилось. Он поставил кипятиться молоко, походил по комнате. Вытащил книгу с полки, но не раскрыл. Скользнул взглядом по фотографии сына. Сын был снят с семьей. Обещал внука привезти, но уже, конечно, не привезет. Не чувствовал Юрий Сергеевич себя дедом.

А боль не отпускала. Она обрела сходство с человеком, гадким, подлым по-мелкому, но таким вертким, что не уличишь ни в чем — все перетряхнет по-своему, вывернет наизнанку, и сам виноват окажешься. Такого можно только силой, на кулаках, но как быть, если он тебя сильнее?

Пришла Наташа, захлопотала. Спросила: как спал? Ответил: нормально. Молча поели. Уговорил ее прилечь, муторно было от этого молчания вдвоем. И прежде особых разговоров не вели, но сейчас — иное. Лучше уж одному.

Снова потянулся за сигаретой. Прикуривая, заметил, как дрожат руки. Поднял ладонь к лицу, попробовал зафиксировать непослушные пальцы, но только усилил дрожь. Как там советуют йоги: расслабиться, ощутить себя малой песчинкой, но частью Вселенной и слиться с мирозданием? И тогда прана, живительная энергия всего сущего, вольется в тело...

Так было в брошюре, которую Наташа приносила с работы, — в их женском коллективе боролись с помощью йоги против лишнего веса. Юрий Сергеевич из интереса прочел, теперь вспомнилось. Он опустил руки вдоль тела, зажмурился, постоял немного в темноте, стараясь дышать глубоко и ровно. В самом деле стало легче. Красиво: Вселенная бессмертна и бессмертны песчинки в ней, и потому смерть — не прыжок в пропасть, а шаг на мост. Умереть — значит не исчезнуть, а просто перейти в иное состояние и быть. Вселенная — единый организм (Юрий Сергеевич не помнил, где вычитал это определение, оно ему очень нравилось). Где-то у звезд тоже живут люди. Неужели болеют, умирают? Через йогов и марсиан он вернулся все к тому же — к своей боли.

На войне смерть не была такой страшной, как теперь. Там случалось одолеть, обмануть ее. Дурак! Ничего он не понимал: смерть, которую можно свалить прямой наводкой, — не настоящая смерть. Лишь беззащитным, никому не нужным стариком он начал что-то понимать и душу теперь готов заложить, чтобы заткнуть тот неисправный кран, подольше сохранить в нем живительную влагу.

Под дверь просунулась газета, зашуршала по полу, распрямляясь. Роза-почтальонша двадцать лет опускала почту в ящик на первом этаже, а после операции стала подниматься наверх. Значит, знает про боль. Боль — так незаметно для себя назвал он свою болезнь. Словно шаман, прячущийся за иносказанием во время камлания.

Юрий Сергеевич тяжело поднялся, нагнулся за газетой — и жгучие щупальца прожгли его изнутри, нестерпимо яркий свет ударил по глазам; он ослеп от этого света.

— Юра, обопрись на меня! Юра! — услышал он голос Наташи. Слепота на миг отступила, и он увидел, что стоит, привалившись к стене. Хотел сказать, чтобы Наташа отошла в сторону, не трогала его, но накатила тошнота.

Потом он лежал в постели и плакал от боли и унижения. Наташа сидела рядом, гладила его по руке.

— Не надо меня в больницу, ладно? — попросил он.

— Ни о чем не думай. Я уколы тебе буду делать. Все будет хорошо.

Все будет хорошо... Что — хорошо? Пожалел себя так, что не сдержаться. Но все-таки унял готовые заплясать губы, впился ногтями в Наташину ладонь. По тому, как напряглась ее рука, понял: ей больно. И еще — вдруг — осознал, что хочет сделать ей больно. Он ненавидел ее сейчас. Все будет хорошо...