Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Я вышел на улицу и сел в сквере напротив входа в гостиницу. «Сосед скажет, что меня нет. А если они станут ждать?.. А если они встретятся с Мариной?.. Глупо. Они не знакомы. И какое это имеет значение?.. О чем сейчас думает Ира?.. А о чем она должна думать?.. У нас ничего не было... Я придумал все, придумал... Она виновата в этом... И Стрепетов... Главное — он!..»

Они появились через полчаса. Витька в надежде, что я вот-вот подойду, вертел головой по сторонам. Я отвернулся и поднял воротник, потом встал и пошел за ними. Я еще не знал, зачем делаю это, но уже не мог дать им уйти просто так.

Я шел и видел Витькину спину. Иру все время скрывала толпа. Он что-то увлеченно рассказывал, размахивал руками. Он, наверное, уже забыл обо мне. И я вспомнил Стрепетова из придуманного мира, безмерно маленького, раздавленного многочисленными бедами. Я представил его перед собой полусогнутого, с подобострастной улыбкой...

Но тут же взгляд уперся ему в спину. Он шагал, умеренный, спокойный хозяин этой жизни. Ира держала его под руку, а я крался сзади и боялся, что он оглянется. Я боялся и потому попытался увидеть его на коленях. Не сумел, но увидел, как Ира высвобождает руку, останавливается, поворачивается ко мне...

Она обернулась, посмотрела сквозь меня и... улыбнулась Стрепетову. Мне захотелось завыть, завертеться по тротуару, как подбитая собака. Я звал придуманный мир как единственный шанс, как спасение — он не отзывался. Больше ждать помощи было неоткуда. Память обросла отвратительно-серой осязаемой пустотой. Лишь один рыбак Нико глядел из ее серой глубины.

Я шел по улице и вторым зрением видел раскаленный тигель, в нем булькала, пузырилась кровь. Я нашарил перо и расписался на услужливо возникшей измятой бумажке,

— Вот и хорошо, Фауст, — зашептал рыбак. — Мы все глядим в Наполеоны... Но ты самый достойный. Все привыкли ограничивать себя, а ты нет. Переступи через всех, и я помогу тебе.

— Я напишу вечную книгу?

— Не будь ханжой, разве она нужна тебе? Ты хочешь славы и власти. Ты получишь их.

...Они остановились возле «Детского мира». На витрине механический Айболит мерил температуру громадном бегемоту. В стекле отразилось довольное лицо Стрепетова. Наверняка он, проходя здесь, останавливался всякий раз.

А оттуда, где должно было быть мое отражение, смотрел Нико. Мы обменялись взглядами, и я узнал, что сейчас произойдет. «Не бойся, я с тобой, — говорили его глаза. — Ты только представь это».

«....Автобус уже в пути. Сейчас они завернут за угол...» Они завернули. «Сейчас закапает дождь. Ира раскроет зонт. Дорога станет скользкой...» Дождь пошел. «Сейчас они перейдут через дорогу. Нет, это случится не здесь. Автобус еще за квартал...»

Я шел вплотную за ними. Дождь усиливался. Обострившимся до предела слухом я услышал, как Ира сказала: «Давай быстрее. Ирка одна весь день». Что-то шевельнулось во мне. «Что я делаю? Зачем?» — подумал я и мгновенно получил ответ. «Иначе ты никогда не поставишь его на колени. Или — или... Выбирай!..» — «Я не смогу...» — «Сможешь. Загляни себе в душу. Там — я...»

Они быстро шли к перекрестку. Хлестал дождь.

«Не беспокойся, — насмешливо продолжал рыбак, — я не стесню тебя. Тут и так пусто. Вдвоем нам скучно не будет. В тихом болоте черти водятся, хе-хе... Договор?»

«До-то-вор, до-го-вор», — простучали капли по асфальту. «Догово-о-ор», — густым басом протянул ветер. «Догов-в-вор, догов-в-вор», — пропищала, прохлюпала грязь под ногами.

Они остановились у светофора. «Ну же, представь! Ну!..» — забесновался рыбак. Я бессильно хватал влажный воздух.

«Сейчас зажжется зеленый. Они будут обходить лужу на переходе. Стрепетов подаст Ире руку», — зашептал рыбак моим голосом. Из-за поворота вывернул автобус. «Сейчас, сейчас!..» Они дошли до середины улицы, когда светофор замигал желтым. Стараясь не замочить ноги, Ира сделала шаг вперед, и только тут Стрепетов посмотрел направо... Завизжали тормоза. Последним движением он успел оттолкнуть Иру... Автобус ударил его сбоку, и, пока он медленно, бесконечно долго падал под колеса встречному потоку машин, в моих ушах бился торжествующий гогот.

Я не помню, как вернулся в гостиницу. Едва я зашел в номер, сосед протянул мне записку. «Дорогой Гошка! — писал Стрепетов. — Как мы рады...» Я не стал читать дальше, опустился на стул и закрыл глаза.

Я очнулся с мыслью, что завтра надо будет наврать с три короба, чтобы отменить командировку, и купить билет на самолет — пусть с пересадкой, но все быстрее, чем на поезде. И побриться нужно...

И еще — очень хотелось сеть.

Я стряхнул остатки сна и увидел, что сижу в домашнем кресле за столом, по которому разбросаны листы чистой бумаги.

Я никуда не ездил! Ничего не было! Все — сон! Был только длинный и страшный сон! Театр теней. Великий обман. Чушь. Глупость. Вывих сознания.

Хотелось есть. Я встал, чтобы сделать бутерброд, и...

Ира сидела у дверей. Она была такой же, как в придуманном мире, она пришла оттуда, и, значит, — ее не было вовсе.

— Я пришла за тобой, — сказала она. — Ты стал опасен.

— Дверь заперта, ты не могла войти, — усмехнулся я. — Уходи. Тебя нет. Я сам придумал тебя.

— Мы уйдем вместе. Твое место не здесь. Ты — убийца!

— Ничего не было. Я спал. Это был сон. Сон!

— Пусть так. Но время твое истекло. Ты убил свое прошлое, и будущего у тебя быть не может.

Я был уверен: она сейчас растворится, развеется в воздухе. Я шагнул к ней и задел стул, оказавшийся между нами. Стул не покачнулся. Моя рука прошла сквозь него.

«Все. Конец», — осознал я и в последнем страхе закричал:

— Я не виноват! Не виноват!

Откуда-то сверху мне под ноги слетел измятый лист с обожженными краями. По потолку зазмеилась трещина, перешла на стену, и от нее паутинным узором пошли другие трещины. Посыпалась штукатурка. Поползли обои, разворачиваясь пыльными лепестками. Стена за спиной закачалась и рухнула. И все это — без звука.

Ира стояла молча, не двигаясь. Я бросился мимо нее в коридор. Дверь раскачивалась на одной петле, и за нею ничего не было. Не было лестничной площадки, квартиры напротив, лестницы. Ничего. И там, где за стеной полагалось быть городу и людям, тоже ничего не было. И неба не было. Впереди, сверху, снизу — пустота, пронзительно ясная, уходящая в бесконечность пустота...»

Шеин пропал пятнадцать лет назад. Даже милиция не искала его. Тогда же был снесен дом, в котором жил Шеин. На его месте разбили парк.

ТАЙНА ВСЕХ

Ночь прошла беспокойно. Боли не было, но тягостное ее предощущение будоражило сознание. Одни и те же мысли, пустые и незначительные, вроде той, что зря летом выкрасил балкон в зеленый, когда надо бы в голубой, медленно сползали в глубину бездонной воронки, чтобы через минуту-другую возникнуть снова.

Юрий Сергеевич не желал признаться, что сам цепляется за эти мысли-мыслишки, словно надеясь загородиться ими от главной мысли, простой и страшной, под знаком которой существовал в последние недели. Жизнь оборвалась, когда он, обманув бдительность медсестры, заглянул в свою историю болезни. Не в ту, что сфабриковали специально для него, а в настоящую, с приговором ясным и четким, обжаловать который можно разве что у Господа Бога. Поначалу он совсем не испугался, только удивился своей наивности. Он угодил в больницу с внутренним кровотечением и, когда ему сказали, что виной всему полип, без опасений лег на стол. А они вскрыли и зашили. Неоперабельный рак. И точка.

Наташе, с которой вот уже шестой год жили вместе, он ничего не сказал — так и обманывали друг друга. Выговорился сыну, когда тот приезжал по делам, в командировку. Сын расстроился, полночи прокурил на кухне, а утром предложил ехать с собой — обещал определить в хорошую столичную клинику. Юрий Сергеевич отказался. Не то чтобы не верил в возможности сына — наоборот, знал: сын, если обещает, сделает, — но ехать в неизвестность не хотел. Представить было жутко себя среди чужих, жалким и беспомощным. Да и сын, как ни крути, — почти чужой. «Лучше дома», — сказал тогда Юрий Сергеевич. Что именно «лучше дома» он не договорил, а сын отвернул лицо и спросил что-то ненужное. Юрий Сергеевич поспешно ответил, и они долго обсуждали это ненужное и лживое.