Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

С трудом оторвавшись от его взгляда, я прошел к умывальнику и сунул голову под холодную воду. Мозг работал четко и ясно. «Это сейчас пройдет, — думал я. — Я справлюсь...»

Но из зеркала над умывальником смотрело то же лицо. Я выскочил в коридор. В каждом окне, в каждом блестящем предмете вместо своего отражения я видел Фауста. Приближалось то безысходное состояние ужаса, которое я испытал, читая страшный договор.

— Уходи, — прошептал я.

Фауст улыбнулся неестественно, как марионетка, которую дергают за веревочки; сквозь его лицо стал проступать еще кто-то. Я сразу понял, кто. Мне кажется, я даже разглядел остроконечную бородку и смеющийся щербатый рот. И руку с длинными тонкими пальцами, медленным жестом зовущую меня. Я обреченно закрыл глаза.

А когда открыл, лицо за стеклом исчезло. Темнота отступила, поезд въезжал на станцию. Едва выглядывая из-за чемоданов, в коридор вышел наш веселый попутчик.

— С дамочкой одни остаетесь, — подмигнул он мне напоследок.

По вагону забегали люди. Я медленно приходил в себя.

В купе тускло светила лампочка на потолке. Марина, свернувшись калачиком, читала, поднеся книгу к самым глазам. Я сел напротив.

Придуманный мир, безотказно служивший мне, был утерян. Странные видения вторгались в него против моей воли. И самое страшное: когда он исчезал, видения оставались.

Что-то сломалось в налаженном механизме воображения. Раньше придуманный мир мгновенно изменялся, чутко реагируя на происходящее в реальности; теперь наступило время обратной связи: несуществующее, мертвое подавляло настоящее, подчиняло его.

Игра зашла чересчур далеко, игра, ставшая главным в моей жизни. Как было отказаться от нее? Кошмар лакмусовой бумажкой проявил то, в чем я подсознательно боялся признаться: придуманный мир тяготил меня, как наркотик, без которого я уже не мог обойтись. Я привык смотреть на жизнь сквозь его пелену, иначе все вокруг мне казалось неустроенным и чужим. Я воспринимал то, что меня окружало, лишь как вынужденную среду обитания. Здесь жило мое тело, оно дышало, ело, пользовалось вещами, имитировало общение с людьми и стучало на машинке. Больше нас ничего не связывало — моя душа существовала в иных сферах.

Мне тридцать четыре. Сколько времени я потратил, убеждая себя, что желаемое и есть действительное?! Что останется после меня?! В лучшем случае две-три повести в журналах, которые затеряются в пыли библиотек, груда рукописей да полупустая квартира с потерявшими цвет обоями.

«Все, хватит, — решил я. — Галлюцинации — это предупреждение. Когда-то должен наступить предел. Пора стать как все люди». Но тут же я понял, что, оттолкнув придуманный мир, останусь совсем один. «Я никому не нужен, никому, никому, — застучало в висках. — Я нужен только несуществующим, и то потому, что сам этого очень хочу. Кто вспомнит обо мне, если я вдруг исчезну? Кто?!»

Я вздрогнул: опять почудился кто-то за стеклом. Через секунду я понял, что это отражение Марины; отложив книгу, она готовила на столике ужин.

— Марина... — позвал я.

— А? — Она повернулась ко мне и изменилась в лице. — Что?! Что случилось?!

— Марина...

Сам того не ожидая, я начал, торопясь и сбиваясь, рассказывать ей о придуманном мире, об Ире, о страшных видениях, обо всем, что мучило меня. Я старался быть честным, но в то же время искал себе оправдание, говорил так, будто жаловался на кого-то, виноватого в чудовищной несправедливости, жертвой которой я стал, — и это было противно мне самому; я понимал: глупо искать виноватых, глупо и подло делить с Мариной груз своей памяти о несуществовавшей, но тем не менее прожитой жизни. Но мне так хотелось стряхнуть с себя все раз и навсегда — как наваждение, как дурной сон.

Стучали колеса. Поезд несся сквозь чуткую предзимнюю ночь.

Нет смысла повторять то, что говорил я, что отвечала Марина, — слова солгут. Сказанное и несказанное сплеталось в тутой клубок, и он проваливался в темноту, оставляя сладкий стыд очищения.

Я верил, что Ира занимает главное место в моей жизни, но, прощаясь с придуманным миром, я почти не вспоминал о ней.

Волосы Марины пахли свежими яблоками...

Ранним утром в купе набились попутчики; когда они угомонились, между Мариной и мной уже легло отчуждение. Почти всю оставшуюся дорогу мы молчали.

В Н. приехали к вечеру. Пока добирались с вокзала, и позже, когда оформлялись в гостинице, я избегал смотреть в глаза Марине. В какой-то момент мне вдруг показалось, что она улыбается. Я отнес эту улыбку на свой счет и, получив ключ, сухо кивнул и отправился к себе, оставив ее в полном недоумении. Меня поселили в двухместном номере; сосед, когда я вошел, слушал по радио хоккейный репортаж. Я разделся и лег.

Надрывался комментатор, нестройные голоса просили «шайбу». Медленно наползала дремота. Обрывки воспоминаний вклинивались в нее, накладывались друг на друга, пропадали и вновь появлялись из ничего. Я вспоминал вчерашние видения, но страха не испытывал. Они были где-то далеко, в той жизни, откуда этой ночью привез меня поезд и куда я уже не собирался возвращаться.

...Наконец я забылся.

Я проснулся в темноте, попытался разглядеть, который час, и не сразу сообразил, что не слышу привычного тиканья — вчера я забыл завести часы. У противоположной стены храпел сосед. Я полежал немного, понял, что заснуть не смогу, и вышел в коридор. В холле горели бра, на круглых часах под потолком было четверть пятого. Сонная дежурная недовольно выглянула из своего застекленного закутка. Я сел за столик, машинально развернул оставленную кем-то местную газету и, не особо вникая в смысл, прочел спортивные новости, потом рецензию на книгу поэта, представителя «поселковой волны» (я никогда не слышал о такой), потом стал, перескакивая через абзацы, проглядывать статью о генетике и — когда дошел до конца — словно провалился в ледяную воду. Статья была подписана «В.Стрепетов, доктор биологических наук».

Я постучал по стеклу. Дежурная оторвала голову от стола, разлепила веки.

— У вас есть телефонная книга?

Она укоризненно посмотрела на часы и кивнула на столик, за которым я только что сидел. Я обернулся и увидел телефонную книгу; кроме нее и газеты, на столике больше ничего не было.

— Что-нибудь случилось? — спроста дежурная.

— Нет. Все хорошо.

Я быстро нашел то, что искал. Стрепетов В.М., Лермонтова, 17, и — номер телефона. Стрепетовых в книге было двое, и у одного — Витькины инициалы. Я сразу уверился, что это и есть Витька; по привычке я называл его, как в детстве.

Эйфория вчерашнего очищения прошла, и я обнаружил, что другим не стал. Придуманный мир ушел, Стрепетов остался. Сделав круг длиною в полжизни, я вернулся к началу. Или нет, я не жил — я спал: со мной ничего не происходило в эти годы. Я спал, придуманный мир убаюкивал меня, а жизнь шла вперед; будто я, выскочив на какой-то станции, только сейчас заметил, что колея заросла травой, и понял: поезд давно ушел.

Обида всколыхнулась во мне, обида-зависть к тем, кто уехал в этом поезде и не ощутил моего отсутствия. Полтора десятка лет она поддерживала тлеющий костер воображения, теперь, взбунтовавшись и не находя выхода, сжигала меня. Я почувствовал себя беззащитным перед ней и оттого вдруг осознал: мне будет не хватать придуманного мира. Хоть на мгновение я вновь захотел войти в него. А раз так — он не умер, он лишь притворился мертвым в надежде опять завладеть мной; я начал понимать, что никогда не был его повелителем. Марионетка Фауст — вот кто я!..

И тут я подумал: «Марина... Она одна может помочь мне. Я сейчас пойду к ней, и мы уедем. Плевать на командировку, мы забудем про все». Казалось, стоит зарыться лицом в ее ладони, и все станет на место.

Найдя в полутемном коридоре ее номер, я постучал. Послышался шорох и стих.

— Марина, — позвал я шепотом.

Никакого ответа.

Я постучал снова и, уже не соизмеряя силу голоса, крикнул: