— Марина!..
Нацепив шоры, я рвался уйти от придуманного мира, как — все равно.
Марина открыла дверь испуганная и заспанная.
— Что опять стряслось?
— Марина, давай уедем отсюда. Улетим первым же самолетом. Та женщина... она здесь, в этом городе...
Из номера напротив высунулась растрепанная голова и нехотя спряталась.
— Тише. Ты всех перебудишь, — сказала Марина. — Поговорим утром.
— Нет, сейчас, — настаивал я. — Нам надо уехать.
— Ты бежишь не от нее. От себя...
— У меня есть ты. Я забуду ее.
Марина улыбнулась.
— Ты нужна мне, — выдохнул я. Спазм схватил горло.
— Я не гожусь в палочки-выручалочки...
Мне следовало уйти, но я еще долго нес всякий вздор, пытался целовать ей руки, клялся в любви, угрожал что-нибудь сделать с собой, и чем больше я говорил, тем жестче становился ее взгляд.
Я вернулся к себе, когда за окном стало светлеть. По-прежнему храпел сосед. Не раздеваясь, я бросился в кровать; лежал в каком-то истерическом полусне-полубреду. «За что?! — спрашивал я. — За что, за что?!»
Дырявая лодка несла меня по зеркальной глади, и в каждом всплеске звучало: за что? за что? зачто?.. зачто... за что...
И некому было вычерпывать воду.
Я проснулся (или пришел в себя?) поздно, но вставать не спешил. Передо мной то быстро, то замедляясь и останавливаясь стоп-кадром прокручивалась моя жизнь. Я раскачивался на весах-качелях и был или ни-в-чем-нс-виноват или во-всем-виноват, спор уходил в сторону и вновь возвращался на круги своя, ничего не решая.
Часа в два я спустился вниз за сигаретами. Решение возникло мгновенно: я подошел к висящему на стене телефону и позвонил.
— Да-а-а... — Только дети умеют так растягивать это слово.
— Здравствуй. Это квартира Стрепетовых?
— Да-а-а...
— Позови, пожалуйста, маму или папу.
Молчание. Потом долгое шуршание.
— Мама и папа на работе. А у меня грипп.
— А кто же с тобой?
— Никто. Я уже в школу хожу, — обиделись на том конце.
— Молодец! — похвалил я. — Как тебя зовут?
— И-ира...
Сердце бросилось вниз.
— Ты передашь... родителям, что я звонил?
— А кто вы?
«Кто я? В самом деле, кто я?»
— Скажи, звонил Шеин Георгий...
— А вы откуда звоните?
Я назвал гостиницу.
— Подождите, я запишу.
Раздался стук, видно, что-то упало, донеслось пыхтение.
Я представил, как девочка, дочка Иры и Витьки, выводит крупными печатными буквами мою фамилию.
— Ты какое слово пишешь сейчас?
— Ге-ор-гий, — прочла она по слогам.
— Знаешь, не пиши Георгий. Пиши Гошка-бегунок.
Девочка хихикнула.
— Понимаешь, такое прозвище у меня было в школе. Я учился в одном классе с твоим папой. Понимаешь?
«Зачем я это говорю? И все — зачем?»
— Понимаю, — был серьезный ответ. — Приходите к нам в гости.
Боковым зрением я увидел, как Марина вбежала в вестибюль. Она заметила меня и остановилась. Я скомкал разговор и повесил трубку.
— Я сказала, что вы заболели. («Почему опять «вы»?» — отметил я про себя.)
Вид у нее был растерянный; уверен, она примчалась сюда из-за меня — испугалась, как бы я и вправду чего не сотворил. Во мне начала закипать злость.
— Им звонили?
Я кивнул.
— Ну и правильно. Вам нужно встретиться с ней, понять, что она обыкновенная баба, как и все. Я была вчера резковата...
— Ничего... — Я с трудом сдерживал раздражение.
— Не хватайтесь за меня, ладно... Я не сумею. Вы правильно сделали, что позвонили...
У Марины было лицо Иры.
— Вы... вы виноваты во всем!.. — выкрикнул я, как в бреду. — Вы сломали мне жизнь!..
Ее лицо наплывало на меня, я взмахнул рукой, чтобы защититься от него. Марина отшатнулась. Я прошел мимо, уже не видя ее и не помня о ней.
Ноги понесли меня по незнакомым улицам. Я почти бежал; только усталость могла прекратить этот бег, но усталость не приходила. Он продолжался бы бесконечно, если бы я не увидел табличку с названием улицы. «Лермонтова... Лермонтова, 17», — пронеслось в голове.
Семнадцатый номер оказался обычной восьмиэтажкой. Я стоял и вглядывался в ее окна, будто надеялся на ответный взгляд. Окна матово блестели мокрыми от дождя стеклами. Почему-то я не думал ни о Стрепетове, ни об Ире, я лишь представлял, как девочка, их дочь, сидит, закутавшись в плед, и ждет, пока мама и папа придут с работы и станет весело, а после она скажет, что звонил Шеин Георгий, Гошка-бегунок, а мама и папа ахнут от удивления, а она скажет название гостиницы, и они оставят ей ужин и побегут туда, чтобы позвать Гошку в гости и до утра вспоминать общих знакомых и юность — ах, прекрасное было время! — и не подумают, что как раз они, эти добрые мама и папа, украли у меня, Георгия Шеина, и юность, и все, что должно было быть вслед за ней, вогнали меня в клетку придуманного мира, не подумают, потому — и это самое удивительное, удивительно-страшное, — потому, что ничего этого они не делали и вопрос об их праве решать мою судьбу не стоит вообще. Мир, в котором они живут, — вот их право. И девочка, воплощение этого права, с нетерпением ждет их с работы, чтобы сообщить новость: «Гошка-бегунок приехал!»
Да, я приехал. И не обнаружил своего места в мире, где жила эта девочка; оно не было занято, его уже попросту не существовало. Словно пятнадцать лет назад я провалился в черную дыру, и время, как вода, сомкнулось надо мной.
«Никто не может отнять у меня право быть человеком. Слышите, никто!» — беззвучно крикнул я окнам.
«Ты сам отказался от него. Теперь его надо заслужить».
«Я не хочу ничего заслуживать. Родиться, плодиться, стариться, умирать и после — пустота? Где гарантия, что все — не зря?!»
«Ты боишься упустить свой кусок пирога?»
«Да. И не стыжусь этого!»
«И ничего не получишь. Люди кожей чувствуют таких, как ты».
«Значит, виноваты все? Они объединились, чтобы вытолкнуть меня в мир, которого нет...»
«Чепуха. Разве не ты сам придумал этот мир?»
«Я придумал его, потому что мне не хватало воздуха. Жить, как все, — не имеет смысла. Я способен на большее. Я хочу большего!»
«Способен или хочешь? Твоя жизнь пуста, и так будет всегда. Такие, как ты, возможны только сами по себе, а люди невозможны каждый в отдельности. Поэтому Стрепетов сильное тебя».
«Прописная истина! Она стерлась от употребления!.»
«Это не довод. Он сильнее тебя!»
«Ложь, ложь!..»
«Он сильное тебя!»
«Сгинь, уходи! Тебе не понять меня!»
«Он сильное тебя!»
«Сгинь, лживый червяк!»
Я поймал себя на том, что стою и шепчу:
— Сгинь, стань, сгинь!..
Наружу прорвалось то, что я давно пытался скрыть от себя: я ненавидел людей, живущих за этими окнами, всех без разбора, ненавидел за их способность удовлетворяться малым, за то, что они могут обойтись без придуманного мира, а я нет, за то, наконец, что они необходимы друг другу, а мне не нужен никто и я сам никому не нужен.
Словно тонкое зеркало хрустнуло в душе. Неопределенность растворялась в ненависти.
К гостинице я вернулся затемно. Первым, кого я увидел, войдя в вестибюль, был Стрепетов. Он стоял вполоборота ко мне и говорил с администратором. Я сразу узнал его. Он почти не изменился, разве что располнел немного. Улыбка по-прежнему не сходила с его лица, и администратор, не выдерживая напора ее обаяния, улыбался в ответ. Не зная, как поступить, я спрятался в тень, за кадку с пальмой.
Стрепетов шагнул к лестнице. И — тут я увидел Иру, стоявшую на ступеньках. Стрепетов подошел к ней, что-то сказал, и они пошли наверх.
Всю жизнь Стрепетов был для меня символом того, что мешало мне жить, как я хотел. Он не был виновен передо мной по законам людей, но я — сам закон, истец и судья — жаждал для него самого страшного наказания. Теперь мне нужно было унизить его не в придуманном мире, а наяву, растоптать, чтобы он уже никогда не поднялся. И мгновенным взрывом, раздавшимся в душе, черной вспышкой, я понял: здесь, в мире реальном, я никогда не возьму над ним верх, если не переступлю через Иру. «Сейчас или никогда, — подумал я. — Не забыть ее, нет, а — переступить. Иначе я навсегда останусь никем».
