Но однажды... Мне не спалось. Тихо, чтобы не разбудить Иру, я вышел покурить. За изгородью, на берегу, кто-то разводил костер. Я пошел посмотреть.
— Почему не спишь, писатель? — раздался голос Нико, едва я ступил на песок.
Я молча подошел к костру.
— Зря не спишь, — сказал Нико. Мне показалось, он ухмыльнулся. В свете разгорающегося костра рыбак выглядел необычно: по лицу его пролегли глубокие тени.
За спиной Нико я увидел толстые пачки бумаги и спросил:
— Что это? — но мог бы и не спрашивать — сверху была крупно написана моя фамилия.
Нико расхохотался и бросил пачку в костер.
— А говорили, рукописи не горят. Твои — горят. Тебе никогда не написать книгу о счастье. Ты слаб, ты боишься себя. Где женщины, которых ты любил? Их нет. Где твои друзья?..
Я слушал, будто речь шла не обо мне. Слова застревали в горле.
— Но я могу сделать тебя счастливым, — сказал Нико и протянул мне лист бумаги с обожженными краями.
Я стал читать:
— Я, Иоганн Георг Фауст, собственноручно и открыто заверяю силу этого письма. Для точного свидетельства и большей силы написал я его своей рукой. После того как я положил себе исследовать первопричины счастья и самому счастливым стать, у людей подобному я не мог научиться и посему предался духу, посланному мне, и избрал его, чтобы он меня к этому делу приготовил. За это я обещаю ему, что он волен будет, когда захочет, управлять мною и распоряжаться всем моим добром — душа ли это, тело, плоть или кровь. Подписываюсь в этом и собственной кровью разум, чувства и мысли свои сюда присоединяю...
Это был кусок моей повести, где я почти дословно использовал «Народную книгу» о докторе Фаусте.
Нико бросил в костер оставшуюся бумагу. Пламя взвилось вверх, оставляя на черной поверхности ночи светлые царапины искр. Дым закрутился спиралью, сгустился, и в воздухе над костром возник тигель.
— Отвори себе жилу на левой руке, — приказал Нико, протягивая мне нож. Я повиновался. Кровь закапала в тигель, закипела. Нож превратился в измятое гусиное перо.
— Теперь подписывай, Фауст! — захохотал Нико.
— Нет! Не-е-е-ет! — раздался вдруг жуткий, ни с чем не сравнимый крик, похожий на неестественно громкий хрип.
«Ира, это Ира», — подумал я безучастно. В голове моей бухали тяжелые колокола.
— Подписывай, Фауст! — повторил рыбак. — Я сделаю тебя счастливым!
Бородка клинышком, появившаяся у него, мелко тряслась в такт смеху.
Я обмакнул перо в кипящую кровь и снова услышал крик. Непонятно как, Ира оказалась между нами. Раскинув руки, она загородила меня; так птица защищает гнездо. Рыбак попятился, глядя Ире в глаза, на ощупь нашел ногой в воде лунную дорожку и исчез.
Я выронил лист с договором...
— Очнись, милый, что с тобой? — издалека, сквозь стон колоколов, донесся до меня голос Иры. — Очнись, милый...
— Что с вами? Вы так кричали...
Я открыл глаза и увидел над собой Марину.
— Дверь была незаперта, — пояснила она.
Я сидел в кресле. На столе валялись скомканные листы бумаги. «Я спал, все снилось», — подумал я, но облегчения не испытал. Марина продолжала стоять посреди комнаты. Мне стало неловко. Я хорошо помнил, что запирал дверь.
— Вы так кричали, — повторила она.
Кошмар вес еще владел мною. Не дождавшись приглашения, Марина сняла пальто и села.
Марину я знал давно и даже когда-то пытался за ней ухаживать, но так и не преодолел границу между «вы» и «ты». Потом все это забылось.
— Ну и пыль же у вас, — сказала она, проведя рукой по столу. — Так вот, зачем я пришла. Нас отправляют в командировку в Н.
— У меня отгулы.
— Начальство знает. Но ехать все равно некому.
«А почему бы и не поехать? — подумал я. — Надо переменить обстановку». Но главным, конечно, было не это: мне хотелось сбежать от приснившегося кошмара — казалось, стоит остаться одному, и все повторится.
— Когда ехать?
— Завтра утром.
— Вы можете подождать меня сейчас?
Марина кивнула.
Я выволок дорожную сумку и стал, не особо разбираясь, швырять в нее то, что могло пригодиться в поездке. Марина с удивлением наблюдала за мной.
— Все. Готово, — сказал я. — Можно идти.
Я проводил ее до автобусной остановки, а сам поехал на завод оформить командировку, потом — на вокзал, сдал сумку в камеру хранения и обосновался в кафе при зале ожидания. Я твердо решил не появляться дома до отъезда.
Я сидел в углу и вспоминал свой сон. И вдруг откуда-то выползла жуткая мысль: это не сон — все было, было на самом деле!.. Сразу вспотели ладони, приготовились броситься в пляс губы. Я понимал, что веду себя глупо, но ничего не мог с собой поделать. «Я заболел, — убеждал я себя. — Все просто. Я заболел. Я отдохну и забуду. Отдохну и забуду...»
Не заметив как, я оказался на перроне. Я бродил взад-вперед и твердил, как заклинание: «Отдохну и забуду, отдохну и забуду...» Впервые за долгое время я не пытался спрятаться в придуманный мир; казалось, страшное видение только и ждет этого, подстерегая меня в каком-то из закоулков сознания.
Так прошла ночь. Часов в шесть утра пришла первая электричка, заспешили люди.
Рассвело. Подали поезд, вскоре появилась Марина, я помогал какой-то старухе тащить тяжеленный обтянутый свиной кожей чемодан, бегал за лимонадом в дорогу — пошла обычная предотъездная суета. Понемногу я приходил в нормальное состояние.
Нашим соседом по купе оказался розовощекий дядя, знавший бесчисленное количество анекдотов. Он тараторил без умолку, и под его трескотню я начал забывать о кошмаре. Мой вчерашний страх теперь представлялся мне странным, почти опереточным. Я даже принялся иронизировать над собой: знал ли душепродавец Иоганн Фауст, что через четыре с лишним века ему предстоит воскреснуть в образе инженер-писателя Шеина?
Вечером я вышел покурить в насквозь продуваемый тамбур. За окном стояла густая темень. Где-то там, за ее беспредельностью, жили люди. Их жизнь во все повторяющихся, заранее узнаваемых переменах быта мелочна и бессмысленна; она казалась мне бесконечно скучной в сравнении с придуманным миром. Но странное дело — я не хотел лгать себе — многие из них, безнадежно малых, были счастливы, сами, может быть, не подозревая об этом. А я?..
Где-то там, за нейтральной полосой темноты, жил полный забот Витька Стрепетов. Я знал: он тоже из тех, счастливых. Почему он, а не я?..
Вымотавшись за день, он приходит домой. Ира встречает его. Они говорят о пустых, ничего не значащих вещах...
Как бы не так!
Ира отворачивается от него, подходит ко мне, протягивает руки.
— Как я ждала, милый, — говорит она. — Как долго я ждала!
Стрепетов, мигом постаревший и осунувшийся, стоит поодаль. Он понимает, не может не понимать, что эти секунды навсегда ломают его жизнь, доселе устроенную и счастливую. «Но иначе нельзя, — думаю я. — Или он, или я. Не могут быть счастливыми все. Я не хочу быть жестоким, но иначе нельзя».
— А почему ты, а не он?..
Я вздрогнул, обернулся — в тамбуре никого, но взглянул в темень окна и обмер: из черной пустоты смотрели глаза.
— Почему ты, а не он?.. — услышал я снова.
Глаза смотрели внимательно и угрюмо. Я не боялся их, я знал: это галлюцинация, мираж — их просто нет. А за стеклом прорисовывались черты лица, чем-то отдаленно знакомого; они накладывались на мое отражение.
Это был человек с высоким морщинистым лбом, всклокоченными, словно вспотевшими волосами, улыбкой виноватой и гадкой; так улыбаются люди, когда должны сообщить вам нечто неприятное и это доставляет им удовольствие. И тут меня осенило: это Фауст с гравюры Рембрандта — я повесил ее репродукцию над письменным столом, когда начал писать свою повесть.
Я почувствовал: мираж вот-вот сменится кошмаром.
— Разве возможно счастье за чужой счет? А, Фауст? — услышал я опять. Голос рождался во мне — я вдруг понял это.
Я поднял глаза и увидел: мираж слился с моим отражением. Фауст — мое отражение, — не мигая, смотрел на меня.
