— Если найдёшь её, не буди.
Я подняла глаза.
— Почему?
— Она спит триста лет с обидой. Гадина была ещё та.
Глава 12. Сорок четыре договора, имена без лиц
Сорок четыре договора — это не много, если ты архив.
Если ты человек с глазами, спиной и неприятным подозрением, что каждый пятый документ может оказаться аккуратно оформленной могилой, сорок четыре договора — это уже не объём.
Это хамство со стороны канцелярии.
Каталог лежал между нами раскрытый, тонкий, коричневый, с ровными строками за сто лет. Даты. Фамилии. Номера шкафов. Номера полок. Пометки о заверении.
Выглядело скучно. Опасные вещи часто выглядят скучно. Поэтому их и подписывают.
Печать после своей фразы про обиженную сестру ушла в кожаный кошелёк на моей манжете и больше не комментировала. Либо спала, либо делала вид, что спит. У древних артефактов, кажется, тоже бывают семейные темы, по которым лучше не тыкать пером.
Маркеран открыл первый шкаф.
— Семейные договоры рода Эйт. Брачные, наследственные, опекунские, магические передачи.
— Прекрасный набор для тихого утра.
— Вы предпочли бы кофе?
— Я предпочла бы юрисдикцию, в которой документы не пытаются убивать невест.
Он достал первый том и положил на стол.
— Такой юрисдикции я не знаю.
— Печально.
— Реалистично.
Мы начали с последних двадцати лет. Я вела отдельный лист. Не имена — пока признаки. Потому что имена сразу делают больно, а признаки помогают не развалиться до конца страницы.
Формула — Срок — Носитель — Заверитель — Последствие.
Пять колонок. Таблица выглядела прилично, пока взгляд не доходил до последней: смерть, исчезновение, передача статуса другому человеку.
Первый десяток договоров оказался стандартным, и это не значит добрым.
Брачный договор вообще редко бывает добрым. В хорошем брачном договоре между имуществом ещё можно заметить живых людей. Они там мешают формулировкам, спорят, чего-то хотят.
Но эти десять хотя бы не пытались переименовать смерть в хозяйственную операцию.
Я ставила напротив них короткую пометку: чисто.
Очень странное слово для документа, где люди делили земли, права на детей, право проживания вдовы и обязанность младшего сына не ссориться со старшим до совершеннолетия.
Чисто. Я задержала перо над словом. В нормальном мире такой пометки стоило бы стыдиться.
В этом документе лишь делили людей, землю и права. До смерти, переодетой в улучшение родовой линии, дело не дошло.
Праздник с номером папки вместо свечей.
На полях шли имена: леди Майра, госпожа Тенна, наследник Рейн, вдова Лиан. Сорок четыре записи без лиц.
Архив делал это легко: имя, строка, помета. В прошлой жизни бывало так же — утром человек плачет в коридоре суда, а к вечеру в папке оставалась «истица» или «третье лицо».
Я заставила себя не придумывать лиц тем, кого не знала, и продолжила листать.
— Нашла, — указала я, остановившись на одиннадцатом.
Маркеран подошёл ближе.
«При оптимизации носителя в пользу устойчивости родовой линии». Я перечитала дважды. Мозг ещё пытался оставить её канцелярией. Но со второго пришлось признать вещественное доказательство.
— Это другая редакция, — заметила я. — С той же логикой. Не «нивелирование», а «оптимизация». Мягче, чище, приятнее для суда.
— Дата?
— Семь лет назад.
Маркеран нашёл приложение. Его пальцы и лицо арбитра не дрогнули, вот только цвет с лица начал уходить.
— Носитель умер через два дня, — произнёс он.
Перо оставило тёмную линию, а я прошла строку глазами ещё раз. Ни женщины, ни смерти там не было. На их месте стояли носитель, статус, функция и родовая устойчивость.
К сноске тебя, красивый юридический язык.
Следующая формула попалась через шесть страниц. «При приведении носителя к родовой совместимости».
Третья в договоре двенадцатилетней давности. «При устранении препятствия в носительской передаче».
Я замерла из-за даты, и Маркеран тоже её увидел. На секунду стало так тихо, что я услышала, как где-то в глубине шкафа оседает пыль. Возможно, та просто пользовалась моментом, чтобы выступить свидетелем.
— Этот договор заверял не Дриан, — сказала я.
— Нет.
— Но формула та же.
— Да.
— Значит, Дриан не источник.
— Нет.
Значит, Дриан не придумал это один. Его кто-то учил. Или он пришёл в уже готовую комнату, где такие формулы давно лежали на полках.
Не семейная склока. Не одна жадная тётушка. Не один нотариус. Практика.
Я осторожно перевернула страницу.
— Здесь сорок четыре договора всего.
— Да.
— С подозрительными формулами — уже шесть, если считать три заверения Дриана.
— Да.
— Это не статистическая ошибка.
— Нет.
Сорок четыре договора вам в семейный склеп.
Маркеран cлишком аккуратно закрыл приложение и отошёл к окну.
Я молча ждала.
— Я уже видел такую формулу.
Голос, который удерживают ровным.
Я положила перо.
— Когда?
Он не обернулся.
— Двенадцать лет назад.
Та самая дата. Я посмотрела на неё ещё раз. Бумага осталась прежней, а Маркеран рядом — нет: он уже не читал документ, он вспоминал.
— На слушании?
Молчание ответило за Маркерана.
Я сжала край стола. Формула, решение, последствия, смерть, вина. Профессиональная часть меня быстро нашла порядок. Остальная часть не нашла ни одного приличного слова.
— Вы тогда не оспорили формулу.
Маркеран медленно вдохнул.
— Процедура была соблюдена.
— А человек?
Он не ответил. Я пожалела, что спросила и всё равно ждала.
Маркеран стоял у окна. Плечи прямые. Голова чуть наклонена. Лицо я не видела, но почему-то именно это было хуже.
— Двенадцать лет назад, — произнёс он наконец, — одно слушание я провёл слишком чисто. По букве.
Я не двигалась.
— Кто-то умер.
Пауза вышла длинной, как коридор архива.
— Я не помню её имени, — сказал Маркеран. — Я выбросил его специально.
Он оборвал фразу.
Глава 13. Кабинет, обед, тишина, договор-консультант
Обед Маркеран принёс сам.
Без слуг, без серебряных крышек, без торжественного «миледи, откушайте перед разоблачением нотариуса». Просто вошёл в кабинет с деревянным подносом, поставил его на край стола и сказал:
— Вы не ели.
Я посмотрела на поднос: хлеб, cыр, тёплый бульон в глиняной чашке. Две булки с сахарной пыльцой сверху. Очень коварный набор. Допрос я бы поняла. Подпись под объяснением тоже. Даже новую папку.
Бульон в глиняной чашке выбивал из позиции сильнее. Еда — это уже почти забота. А забота, как известно любому семейному юристу, плохо доказывается и крайне неприятно влияет на позицию сторон.
— У нас слушание, Дриан, сорок четыре договора и неизвестный учитель, — напомнила я.
— Именно поэтому вы должны поесть.
— Ваши доводы становятся всё более бытовыми.
— Они эффективны.
Печать вылезла из кошелька на манжете. Медленно, с достоинством артефакта, который триста семьдесят лет не ел, но имел мнение о сервировке.
— Сахарная пыльца?
— Для вас, — ответил Маркеран.
Печать замерла. Я тоже.
Очень маленькая, очень нелепая тишина упала на стол между договорными томами, родовой скрижалью и чашкой бульона.
Потом Печать деловито переползла к булке и вцепилась зубцами в сладкий край. Хрустнула.
— Приемлемо, — вынесла она.
— Высшая похвала, — пробормотала я.
— Я не подкупна, — уточнила она с набитым воском ртом. — Я заверенно благодарна.
Маркеран сел напротив, сбоку от папок. Не на место хозяина кабинета. Не на место арбитра. Просто напротив.
Между нами остались документы, хлеб и слишком мало расстояния для нормального делового разговора. С документами я хотя бы знала, что делать.
Мы ели молча. Тишина была не пустая. В ней лежали двенадцать лет, выброшенное имя, старые формулы и Печать, которая хрустела сахарной пыльцой так громко, будто оформляла отдельный акт приёма пищи.
