Чужие руки делали знакомую работу.
Странное чувство. Я была в чужом теле, в чужом доме, под чужим именем. Через несколько часов человек с архивным лицом и тридцатью годами подписи придёт в зал и попробует доказать, что всё это делает меня недействительной.
Не документ. Меня.
Юристы любят говорить про ничтожность сделок. Никто не предупреждал, что однажды сделкой попытаются объявить саму тебя.
Я написала первый довод.
Стандартная редакция Скрижали требует добровольного письменного согласия второй стороны. Изменённая редакция заменяет согласие молчанием носителя.
— Молчанием или отсутствием возможности возразить, — прошептала Печать.
Я добавила. Перо заскользило быстрее.
Изменённая редакция нарушает не только волю второй стороны, но и обычай Скрижали, поскольку Скрижаль рода Эйт не пишет «нивелирование» как форму передачи.
Печать ткнулась зубцами в край строки.
— Не «обычай».
— Почему?
— Слабое слово. Обычай можно спорить.
— Тогда?
— Стандарт заверения.
Я заменила. Вот так и работали хорошие напарники: один писал, второй вовремя бил по рукам. Иногда буквально.
Печать, к счастью, пока воздерживалась.
— Ты улыбаешься, — сообщила она.
Я подняла глаза.
— Я работаю.
— Одно другому не мешает. Наконец-то.
— Не комментируйте моё лицо.
— Оно само комментирует.
Я хотела возразить. Не нашла процессуальной нормы и продолжила писать.
Сначала про скрижаль. Потом про отсутствие согласия. Потом про подложное перо. Потом про Дриана, который не просто заверял текст, а имел личный интерес скрыть происхождение формулы.
На третьем листе рука начала ныть.
На четвёртом — спина.
На пятом — здравый смысл, который тихо напоминал, что нормальные люди после двух кусков сна не спорят с живым артефактом о глаголах.
Нормальные люди вообще многое делают странно. Например, не попадают в чужое тело перед алтарём. Завидовать им было поздно.
— Здесь, — сказала Печать.
Я остановилась над фразой: Старший толкователь вправе требовать возврата текста к стандартной редакции.
— Что не так?
— Ты написала как консультант.
— Это плохо?
— Это неполно.
Печать подползла к моей руке. Не коснулась. Просто остановилась рядом.
— Старший толкователь не просит за сторону. Старший толкователь говорит за Скрижаль.
В кабинете стало очень тихо. Свечи потрескивали. Чернила пахли железом и травой. Где-то за дверью прошёл слуга, шаги мягко утонули в ковре.
Я посмотрела на фразу. Говорит за Скрижаль.
Не консультант. Не временный специалист на семьдесят два часа. Не женщина, которая планировала отработать чужое дело и выйти сухой.
Черновик вел себя нагло. Я писала его как внешний специалист, а он упорно тянул меня внутрь рода.
— Я не наследница рода Эйт, — произнесла я.
— Пока нет, — деловито ответила Печать.
— Это не утешает.
— Я не утешаю. Я заверяю.
— Ещё хуже.
Печать хмыкнула.
Я переписала:
Старший толкователь рода Эйт заявляет от имени Скрижали: изменённая редакция пункта двадцать один-четыре не является волей Скрижали и подлежит возврату к стандартной редакции.
Чернила легли ровно. Свиток на краю стола тихо вздохнул. Я замерла.
— Подтверждает, — шепнула Печать.
— Скрижаль?
— А кто ещё у нас тут вздыхает как древняя бухгалтерия?
Свиток открыл глаз, посмотрел на меня, моргнул и закрылся.
В моей прежней практике документы не моргали. Иногда это было их единственным достоинством.
Я поставила последнюю точку. Ходатайство было готово.
До зала оставались часы, но тело вело себя так, будто это уже минуты: пальцы цеплялись за перо, дыхание пересчитывало пункты вместо вдохов.
Пять листов, три приложения, две ссылки на стандарт заверения, одна фраза, от которой у меня до сих пор неприятно теплело под рёбрами: от имени Скрижали.
Печать переползла на край черновика и поставила маленький алый оттиск внизу, не заверяя, а как будто придерживая текст на месте.
— Теперь отдохни перед залом.
— Ещё сверю приложения.
— Уже сверила.
— Проверю подписи.
— Уже проверила.
— Посмотрю, нет ли…
— Юристочка.
Голос у неё вдруг стал тише. Серьёзнее. Я подняла голову.
Печать сидела у последней строки, маленькая, красная, упрямая. Рабочий артефакт. Напарник с зубцами. Свидетель того, что я уже перестала быть внешним консультантом, но ещё не придумала, как это отрицать убедительно.
— Отдохни, — сказала она. — Ты уже пишешь не как консультант, а как наследница.
Я медленно положила перо.
— Само пройдёт?
Печать подумала.
— Или не пройдёт.
Я сложила бумаги резче, чем нужно.
Глава 15. Зал слушаний, Дриан в кадре, ходатайство
Зал слушаний при Аббатстве Серого Камня был слишком большим, а моего спокойствия на него явно не хватало.
Здесь, похоже, не видели проблемы в том, чтобы венчать, судить и хранить родовые договоры под одной крышей. В моей прежней жизни за такое слияние функций кто-нибудь обязательно написал бы жалобу. Здесь под это выделили каменный зал.
Высокие окна. Серые стены. Длинные скамьи, на которых род Эйт, род Лидских и все сочувствующие чужому скандалу расположились с видом людей, случайно пришедших на казнь, но готовых остаться до конца из уважения к процедуре.
Я сидела рядом со столом арбитра.
Ассистент, cтарший толкователь, невеста, подозрительный носитель чужого сознания. Прекрасный набор ролей. Осталось только добавить «ответчик по делу о собственной голове» и можно выпускать визитки.
Маркеран был в судебной мантии. Серый камень ткани лежал на плечах без единой мягкой складки. За столом арбитра он снова стал не человеком с деревянным подносом, не мужчиной у окна с выброшенным именем, а должностью.
Очень убедительной должностью. И всё же я уже видела, как он молчит не по форме и это мешало.
Ходатайство лежало передо мной в папке. Пять листов, три приложения, алый оттиск Печати внизу черновика и неприятная фраза, которая последние часы шуршала в голове: не как консультант, а как наследница.
Вчера от этого можно было отшутиться. Сегодня на скамьях сидели люди, которым шутка могла показаться доказательством.
Наследница, толкователь, человек или удачная юридическая аномалия с чужим почерком.
Печать на манжете сохраняла спокойствие, красный сургуч держался ровно. Рабочий артефакт принял, что зал слушаний не место для комментариев про сахарную пыльцу. Редкий случай процессуальной зрелости воска.
— Леди Лидская, — негромко произнёс Маркеран, не поворачивая головы.
— Да?
— Дышите.
— Я дышу.
— Как человек, который пытается доказать дыхание документом.
Неприятно точное замечание.
Я вдохнула. Воздух пах холодным камнем, чернилами и залом, который ждал чужой ошибки. В судах это почти всегда чувствуется раньше первого вопроса.
Двери в дальнем конце зала открылись. Шёпот прошёл по скамьям так быстро, будто его заранее заверили у нотариуса. Дриан Эйт-Мэррус вошёл без спешки.
Высокий, сухой, ухоженный до неприятной аккуратности. Тёмно-серый сюртук сидел на нём так, словно ткань тоже тридцать лет соблюдала порядок. Чёрные перчатки. Серебряная цепочка часов. Очки на тонкой оправе.
Лицо архивиста, а не злодея. Злодеи в книгах должны хоть чем-нибудь помогать читателю: плащом, смехом, кольцом с ядом, привычкой стоять в тени. Дриан выглядел как человек, которому доверяют ключ от шкафа с договорами.
Он остановился перед столом арбитра и поклонился.
— Милорд, — Произнёс он ровно.
— Лорд Мэррус, — ответил Маркеран.
Не «Дриан». В зале это услышали, а печать на манжете стала чуть теплее.
Дриан положил на стол тонкую папку.
— До рассмотрения вопроса о возврате пункта двадцать один-четыре к стандартной редакции Скрижали я прошу принять предварительное ходатайство.
