– У вас руки дрожат, – констатирует он, продолжая смотреть мне в глаза.
– Это нормально после такого сильного волнения, – отвечаю я и вовсе не вру. – Я испугалась за Марту.
Кайан медлит секунду, его большой палец едва ощутимо проводит по костяшкам моей кисти. Этот жест заставляет мурашки пробежать по моей спине. А затем он резко отстраняется, убирая руки и возвращая мне личное пространство, хотя холод, пришедший на смену его теплу, мне совсем не нравится.
– Пожалуй, с обедом сегодня покончено, – произносит шадхар, отходя все дальше. – Я буду в кабинете. И, Элис… С огнем играть опасно.
Опасно. Определенно. И почему мне кажется, что он только сделал вид, что удовлетворится моим объяснением? Мы или вернемся к этому вопросу снова, или… Он сам будет искать. А, значит, мне нужно быть особенно осторожной.
В отличие от шадхара я все же доедаю свой обед, на пару с Бродягой готовлю чай с медом для Марты и отправляюсь к ней.
В комнатке экономки стоит полумрак. Я рассчитываю найти ее на кровати, но она стоит у стола и что-то держит в своих руках.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, прикрывая за собой дверь.
– Уже лучше, – спокойно отвечает Марта, поворачиваясь ко мне. – Но у меня только один вопрос. Кто сейчас меня спрашивает?
Я не отвечаю сразу. Захожу в небольшую комнатушку с одним окном, выходящим на север и отбрасывающим серый свет на напряженную фигуру Марты.
На стене над изголовьем кровати – изображение трех пересекающихся колец и лампадой, символ местной религии. В комнате аккуратно и свежо: небольшая форточка впускает прохладный влажный ветерок с улицы.
Бенджи нет, хотя я просила его присмотреть за Мартой. Она, видимо, догадывалась, что я сама зайду и уже готовилась к этому разговору.
– Его нет. Я отправила его проверить камин в столовой, – тихо говорит экономка, правильно понимая то, что я окидываю помещение взглядом. – Чтобы господа больше не пугались от вот таких глупых случайностей.
Прикрываю дверь за собой и подхожу ближе к Марте, чтобы поставить на стол чашку.
– Это не глупая случайность, – отвечаю я. – Это важно. Для ожога важнее всего именно первые мгновения после травмы.
Она качает головой, неловко ведет рукой и морщится от боли.
– Тебе лучше лечь, – говорю я. – Давай помогу.
Я хочу придержать ее, чтобы помочь устроиться на кровати, но она делает шаг назад, сохраняя расстояние между нами.
– Я очень благодарна и за помощь, и за внимание, – произносит она, не сводя с меня пронизывающего взгляда. – Но мне действительно важно понять, с кем я сейчас веду беседу.
Врать бессмысленно. Я понимаю это с кристальной ясностью, глядя в усталые, покрасневшие от боли, но такие проницательные глаза Марты.
Она нянчила Элис с пеленок, она знает каждый её жест, каждую интонацию, каждую привычку. Мои навыки первой помощи, моя манера говорить, моя решительность на кухне – для шадхара это подозрительно, но его-то еще можно запутать, найти более-менее логичное объяснение.
Для Марты мое поведение – неопровержимое доказательство, что я не Элис. Она не смогла бы действовать так хладнокровно, приказывать аркану. Девушка скорее бы впала в панику или заплакала бы. И уж точно не рассказывала про “Марту в собственном соку” и накладывать асептическую повязку.
Не дождавшись моего ответа, экономка решает предположить:
– Что это? Искусная иллюзия? Вас послал Крауг? Для чего? Отнять то, до чего все еще не успел добраться? Сомневаюсь, что еще что-то такое есть в этом доме.
Тишина в маленькой комнатке становится плотной, звенящей. Я медленно выдыхаю, опускаясь на край жесткой кровати рядом с ней, опускаю голову, разглядывая свои руки – руки Элис. Тонкие, бледные, без мозолей, с аккуратными ногтями.
– Нет, Марта, я не иллюзия, – отвечаю я, а ощущение, будто ныряю в ледяную воду. – И Крауг меня не подсылал, но я действительно не Элис.
Лицо экономки дергается, но она стойко выдерживает эти слова.
– Что с ней? – спрашивает Марта.
– Я не знаю, – пожимаю плечами. – В один миг я открыла глаза и обнаружила себя на суде. Перед вопросом признаю ли я себя виновной.
Марта опускается рядом со мной, вздыхая. Все такая же прямая, как струна натянутая, стойкая, принимающая факты такими, какие они есть.
– И вы сказали, что нет?
– Конечно, – отвечаю я.
– Значит, это шанс, – глухо произносит она. – Элис была добрым, светлым, но совершенно беспомощным ангелом. Она не умела держать удар и гнулась под любым давлением. Моя девочка не могла противостоять такому мерзавцу, как Крауг.
Наступает молчание. Я не совсем понимаю, что она этим хочет сказать.
– Это все неслучайно, – Марта поднимает взгляд на круги на стене. – Я молилась за Элис Хранительнице, за ее душу, за то, чтобы дали ей сил выстоять, и Жнецу, чтобы он восстановил справедливость. Не знаю, кто из них откликнулся на мой зов, но, видимо, только так можно было спасти и ее душу, и ее тело, и… род. И отомстить.
– Ты предполагаешь, что Элис… мертва?
– Ее душа не умерла, она просто ушла к своим родителям, – твердо произносит экономка, глядя на меня. – Иначе бы она не вынесла всего того, что могло с ней произойти.
Ага, а, значит, я должна это выносить? Интересная справедливость мира, однако. Но кто знает, что со мной случилось в той необъятной луже?
– Марта, я не умею вышивать гладью, еще хуже я рисую. А уж покорности от меня не дождался даже мой кот, – отвечаю я. – Зато, раз уж я здесь, я действительно готова поднять аптеку, разобраться с долгами и хорошенько потоптаться по Каругу, он мне еще в суде не понравился.
Я подаюсь вперед, беря её здоровую руку в свои ладони. Мои пальцы холодные, её – горячие.
– Но мне нужна помощь. Мне нужна ты. Одна я не справлюсь, я совершу ошибку, проколюсь на мелочах, которых не знаю. Кайан – не дурак, он уже подозревает, – говорю я чистую правду. – Ты расскажешь ему, что я – не Элис?
Глава 13. Кайан Рад'Исент
Кабинет встречает полумраком и стойким запахом пыли, с которым по интенсивности конкурирует запах влажной земли. Эта неугомонная и упрямая неара как минимум на треть заставила кабинет полусдохшими растениями, половину из которых я видел впервые.
Пальцы сами тянутся к виску: боль, берущая начало где-то в глубине, потихоньку просачивается на поверхность, мешая сконцентрироваться. Но еще есть шанс, что очаг не разрастется и не превратится в пламя. Я разжимаю руку и опускаю ее на самую крайнюю папку, в которую я складывал все документы по доходам семьи Торн за последние два года.
Мать Элис работала, продавала некоторые лекарства за копейки. Немного помогала продажа урожая. Но почва в этих землях не особо плодородная, да еще и слишком близко к разлому – такой товар на рынке стоит дешевле.
В последний год стали продавать ценности и даже мебель, чтобы не голодать. Марта и этот мальчишка действительно и до этого работали хорошо, если за еду, а то и как сейчас – сами приносили из города.
Зато Крауг ни в чем себе не отказывал: об этом говорит вторая стопка. Выписки со скачек, карточных игр и даже пара долговых расписок из борделя. Конечно, не в Гримспорте – в Фортауне, главном городе провинции, куда и притащили на суд девчонку.
Крауг методично разорял поместье, словно термит. Он не просто мот и пьяница. Он паразит. Глупый, жадный паразит, который высасывал жизнь из этого дома, пока не осталась лишь сухая оболочка.
Но делал это так, чтобы потом не сдохнуть, а дожить до того момента, пока он не найдет новую жертву. Все документы, которые могли бы висеть на нем и по котором деньги стоило бы стребовать с него, только за подписью Элис Торн.
Можно было бы подумать, что он либо обводил девчонку вокруг пальца, либо опаивал ее чем-то. Но я больше склоняюсь к мысли, что Крауг просто подделывал документы. И если это доказать… Ему проблем точно не избежать, а значит, он будет заинтересован это все уничтожить.
