Подарок для Императора (СИ) - Михайлова Алиша

— Э-э-э, — сказала я, глядя на свои ноги, упрятанные в эти кожаные мешки. — Кажется, у нас тут небольшой диссонанс. В них можно спрятать ещё одну меня. Ноги, кстати, уже потерялись.

Аррион, скрестив руки, смотрел на это зрелище. На его лице боролись раздражение и неподдельный интерес к абсурду.

— Подвяжи ремнём, — скомандовал он. — Туго. А снизу… подверни.

— Подвернуть? — я фыркнула. — Аррион, тут можно не подворачивать, а складывать гармошкой!

Но делать было нечего. Я стянула талию своим старым халатным ремнём, создав нелепый пузырь ткани на животе, и принялась закатывать штанины. После пяти минут борьбы мои голени были облачены в нечто, напоминающее голенища сапог, сделанные из лишней кожи.

— Теперь обувь, — произнёс он, и в его голосе зазвучали зловещие нотки.

Сапоги, которые он швырнул мне, были добротными, но размером, очевидно, с его собственную, далеко не миниатюрную стопу. Моя нога, засунутая внутрь, безнадёжно в нём заблудилась.

— Эй, — сказала я, сделав шаг и громко шлёпнув подошвой по полу. — Я в них не иду, а плыву. Как баржа. Можно мне хотя бы две пары шерстяных носков?

Он молча протянул мне два толстых носка. Облачившись в эту адскую конструкцию, я наконец предстала перед ним во всей красе. Его рубашка (сидящая, как палатка), его штаны (собранные гармошкой на талии и закатанные в нелепые бублики у щиколоток), его сапоги (в которых можно было хранить зимние запасы). Я подтянула ремень, отчего складок на животе прибавилось, и грозно подбоченилась.

Немая сцена длилась пять полных секунд. Аррион смотрел. Сначала на моё лицо, потом медленно спускался вниз, к этим бубликам из кожи, потом снова вверх. Его щёки задрожали.

— Ну? — яростно спросила я, чувствуя, как жар от осознания всей идиотичности ситуации начинает подниматься от шеи к ушам. — Я хоть прохожу в свет? По мне будет скучать вся имперская помойка, если что.

Он прикусил губу. Потом крякнул. Потом из его горла вырвался странный, сдавленный звук, который через мгновение обернулся низким, раскатистым хохотом. Он смеялся, откинув голову, положив руку на живот.

— Боги, — выдохнул он, — Ты выглядишь… Ты выглядишь как мой младший брат-неудачник, который украл мою одежду перед долгом, но забыл украсть и фигуру. Это самое жалкое и в то же время самое устрашающее зрелище, которое я видел за последнее десятилетие.

— Спасибо, — огрызнулась я, но почему-то уголки моих губ тоже предательски поползли вверх. Было дико неудобно, смешно и… чертовски живо. — Я старалась.

— В этом и есть твой главный талант, — он, всё ещё ухмыляясь, шагнул ко мне. Его пальцы ловко дернули за торчащую прядь у моего виска, которую я не смогла заправить. — Создавать невыносимые и неотразимые ситуации. Ладно, моя грозная баржа. Пора выплывать в свет. Постарайся не потопить своим видом послов из Альтарии. Хотя, глядя на тебя, — он окинул меня насмешливым взглядом с ног до головы, — это уже дело решённое. Они просто умрут. От смеха или ужаса — не берусь судить.

И, развернувшись, он вышел из гардеробной, оставив меня стоять посреди его идеального порядка в этом нелепом, пахнущем им обмундировании. А я, к своему удивлению, не чувствовала себя униженной. Я чувствовала себя… победительницей. Кривой, косой, утонувшей в его одежде, но — победительницей. Потому что заставила императора смеяться. Не злобно, не надменно, а по-настоящему. И в этом, как оказалось, было что-то на редкость приятное.

Малый тронный зал оказался не таким уж и малым. Просто «очень большой» вместо «чудовищно огромного». Солнечный свет лился через высокие витражи, окрашивая мраморный пол в синие и красные пятна, по которым я шлепала своими сапогами-баржами. Каждый шаг отдавался глухим, влажным шлепком — две пары носков не спасали, пятка гуляла внутри, как мячик в стакане. Я чувствовала себя не телохранителем, а утёнком, которого зачем-то привели на аудиенцию.

У стены на невысоком помосте стоял трон — изящный, без пафоса, но всё равно внушающий мысль «сядь — и прояви уважение». А еще от него сильно тянуло холодком. Видимо, чтобы никто не расслаблялся.

У трона уже ждали. Двое мужчин в парчовых плащах цветов осенней листвы — послы. Плащи были такими пышными, что мужчины напоминали два дорогих, надутых дивана. И с ними свита из четырёх человек: два явно воина в лёгких кожаных доспехах (один всё время потирал большой палец — привычка проверять оружие), учёный вид с пергаментом (смотрел на меня так, будто я экспонат «Чудо в кандалах») и… молодой парень, лет девятнадцати, в скромном камзоле пажа. Он стоял чуть позади всех, опустив глаза, и его руки были странно скованы по швам, будто он боялся лишний раз пошевелиться. Меня пронзила мысль: вот так же и я себя чувствовала вчера — загнанным зверьком.

Аррион вошёл первым. Он даже не взглянул на трон, просто занял место перед ним, спиной к резной спинке. Движение было таким отточенным, что, кажется, трон сам подъехал к нему под пятую точку. Я же, как и договаривались, встала слева и чуть позади трона — в зоне видимости, но формально «вне протокола». Моя новая «униформа» — его рубашка, штаны и сапоги — моментально собрала на себе все взгляды.

Послы из Альтарии, люди, должно быть, видавшие виды, слегка округлили глаза. Один из них, потрогав свою аккуратную бородку, перевёл недоумённый взгляд на Арриона, словно спрашивая: «И это что, новая мода при дворе Аргоса? Наш портной тоже так может, если прикажете».

Император проигнорировал этот немой вопрос, но я заметила, как у него дёрнулась щека. Он кивнул, и начался ритуал приветствий, титулований и взаимных комплиментов на языке, который напоминал смесь латыни и итальянского. Я поняла только каждое пятое слово, но смысл был ясен: «Мы такие мирные, вы такие могучие, давайте дружить и торговать, а в перерывах — восхищаться вашим… э-э-э… колоритным телохранителем».

Я старалась выглядеть бдительной, что было непросто, когда из-под ремня вечно выбивался край рубашки, а штанины норовили развернуться гармошкой. Осматривала зал, свиту. Моё внимание снова и снова цеплялось за того самого молодого пажа. Он не просто стоял смирно — он был зажат. Плечи подняты к ушам, челюсть сжата так, что мускулы на щеках ходуном ходили. А его глаза… Он ни на кого не смотрел. Взгляд был устремлён куда-то в пол, но невидящий, стеклянный. Как у человека, который услышал страшную новость и всё ещё не может в неё поверить. Или как у того наёмника прошлой ночью.

И ещё. Когда старший посол произнёс особенно витиеватый комплемент, паж дёрнул головой. Мелко, нервно. И его правая рука, лежавшая на бедре, совершила короткое, судорожное движение: пальцы скользнули от виска вниз, к скуле, словно он пытался стряхнуть невидимую паутину или поправить несуществующую прядь. Жест был быстрым, автоматическим, похожим на нервный тик.

Что-то ёкнуло у меня внутри. Это не было страхом перед аудиенцией. Это выглядело как... сброс. Как будто кто-то внутри него дёрнул за ниточку. Мой боксёрский радар, всегда настроенный на микронапряжение в теле противника, зафиксировал эту аномалию. Пустота плюс нервный, повторяющийся жест. Кукла на тугой нитке. Кукла, которую вот-вот дёрнут.

Я незаметно тронула Арриона за локоть. Он не обернулся, но его корпус слегка наклонился ко мне. От него пахло тем же — дым, мёд, озон, но сегодня с примесью чего-то терпкого, настороженного.

— Паж. Справа. С ним что-то не так, — прошептала я, едва шевеля губами, делая вид, что поправляю ремень на своём балахоне. — Дёргается. Ведет себя странно. И глаза... пустые. Совсем.

Он ничего не ответил, но его плечи стали чуть шире, поза — чуть собраннее. Он продолжал слушать посла, но всё его внимание теперь было расфокусировано, готовое к взрыву, как струна, натянутая до предела.