Подарок для Императора (СИ) - Михайлова Алиша

И взрыв произошёл. Именно в тот момент, когда Аррион, кивнув, собирался что-то ответить. Паж внезапно поднял голову. Его стеклянные глаза нашли меня. Не Арриона — меня. В них не было ненависти. Не было ничего. Пустота смотрела на меня. И из этой пустоты родилось действие.

Он рванулся вперёд не как человек, а как как пружина, внезапно распрямившаяся. Его рука выбросилась вперёд, и между пальцами вспыхнуло и заклубилось нечто тёмно-сизое, холодное даже на вид — сгусток сконцентрированной тени. Он даже не целился — энергия, шипя, как раскалённое железо в воде, понеслась прямо на меня.

В зале кто-то вскрикнул. Стражники у входа инстинктивно рванулись, но было поздно. Послы в ужасе отпрянули, и младший из них, тот самый «диван» с бородкой, неуклюже шарахнулся назад, наступив на полу своего же плаща.

Мой мозг отключился. Включились рефлексы, отточенные тысячами часов на ринге. Угроза. Дистанция. Упреждение.

Я не стала прыгать в сторону от этого магического плевка. Я не знала, как он себя поведёт. Я сделала то, что всегда работало против агрессивно бьющего соперника: резко сократила дистанцию. Сделала стремительный подшаг вперёд-влево, внутри дуги атаки. Теневой сгусток просвистел в сантиметре от моего плеча, врезался в стену и рассыпался чёрными брызгами, оставив на камне след, похожий на изморозь.

Паж-марионетка, не ожидавший такого манёвра, на долю секунды застыл. Его концентрация (или концентрация того, кто им управлял) дрогнула. Этого мига мне хватило.

Я вложила в удар всё: вес тела, толчок ноги, поворот корпуса. Чистый, классический правый кросс. Голый кулак, без какой-либо защиты, со всей силой пришёлся ему точно в точку подбородка.

Раздался глухой, сочный щелчок. Его голова дёрнулась назад, стеклянные глаза на миг закатились, показав белки, и он рухнул на пол, как подкошенный. Тихо. Беззвучно. Магическая угроза рассеялась вместе с его сознанием.

Но вместе с ударом случилось кое-что ещё. Мой правый кросс был так мощен, а опора в болтающемся сапоге так ненадёжна, что в момент удара с моей ноги сорвался тот самый, несуразно огромный сапог. Он описал в воздухе изящную, немножко пьяную дугу, перевернулся подошвой вверх и, с мягким глухим звуком, точно в цель, шлёпнулся прямо на голову младшему послу — тому самому, который уже едва держался на ногах от ужаса.

Плюх.

В зале, где только что воцарилась тишина, более оглушительная, чем любой взрыв, этот звук прозвучал невероятно громко и нелепо. Все замерли. Стражники с мечами наголо. Старший посол с открытым ртом. Учёный, выронивший свой свиток. И сам посол, на чью роскошную причёску теперь горделиво водрузился императорский сапог, из которого торчал мой шерстяной носок, болтаясь, как язык у уставшей собаки.

Я стояла в боевой стойке на одной ноге, как цапля, тяжело дыша. Свежая, знакомая боль расходилась по костяшкам. Чёрт, а ведь только что мазали. Мой взгляд метнулся от обмякшего тела пажа к послу в сапоге. Тот медленно, очень медленно поднял руку и тронул кожаную колодку у себя на голове, как будто проверяя, не галлюцинация ли это.

Аррион первым нарушил тишину. Он не повернулся. Не изменил позы. Только его плечи начали мелко, предательски дёргаться. Потом раздался сдавленный звук, похожий на кашель, который тут же перерос в низкое, раскатистое, совершенно неуместное в данной ситуации урчание смеха.

— Прошу… прощения, ваше превосходительство, — произнёс он, и голос его подрагивал от еле сдерживаемого хохота. — Мой телохранитель… отличается нестандартными методами нейтрализации угроз. И, как видите, иногда они… залетают слишком высоко.

Посол, всё ещё под шоковым сапогом, беззвучно пошевелил губами. Его взгляд, остекленевший от ужаса и полного крушения картины мира, медленно пополз с императора на меня, потом снова на сапог, как будто он пытался прочитать на его подошве инструкцию к происходящему.

Я, наконец, опустила вторую ногу на холодный пол и, стараясь сохранить остатки достоинства, прихрамывая на одном сапоге, подошла к послу.

— Э-э-э… извините, — пробормотала я, снимая с его головы свой ботинок. — Побочный эффект. Неудобная обувь.

Я надела сапог обратно на ногу, чувствуя себя полнейшим идиотом. Но когда я подняла взгляд, то поймала взгляд Арриона. В его карих глазах, полных смеха и какого-то дикого, живого одобрения, я прочитала яснее любых слов: «Это было гениально. Ужасно. Идеально. Только ты могла провернуть такое».

Аудиенция, что логично, после этого была стремительно свёрнута. Послы, один — с лёгкой контузией от летающей обуви, другой — в состоянии глубокого культурного шока, были с почтительными поклонами, но без обычных церемоний, выпровожены из зала. Тело пажа уже унесли через боковую дверь — быстро и без лишнего шума, как убирают сломанную мебель после скандального приёма. Пока всё это происходило, Аррион не проронил ни слова. Он стоял неподвижно, и только по едва заметной дрожи в уголке губ было видно, что внутри него всё ещё бурлит то ли смех, то ли ярость.

Когда дверь закрылась за последним стражником, в зале воцарилась гулкая, плотная тишина. Мы остались одни.

Аррион повернулся медленно, словно нёс на плечах непомерную тяжесть. Дрожь в уголке губ угасла, сменившись ледяной, почти пугающей собранностью. Он шагнул ко мне, и его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к моей правой руке, которую я бессознательно прижимала к животу.

Без единого слова он взял её в свои ладони. Его пальцы — твёрдые, но поразительно аккуратные — осторожно разжали мои, сведённые судорогой.Костяшки были сбиты в кровь и уже нестерпимо горели. На среднем пальце алела глубокая ссадина.

— Идиотка, — прошептал он едва слышно, скорее движением губ, чем звуком. В голосе не было привычной насмешки — лишь сдавленная, хриплая нота, почти неузнаваемая. — Ты могла… Он мог попасть. Эта тень прожигает плоть до кости.

— Он целился в меня, — ответила я так же тихо. Под его пристальным взглядом абсурдность происходящего испарялась, оставляя лишь ломоту в руке и холодок осознания вдоль позвоночника. — Это была проверка. Меня.

— Я знаю, — резко, почти сердито выдохнул он, не отпуская руку. Его большой палец неожиданно мягко провёл по непострадавшему ребру ладони, и этот жест — такой нежный и такой неуместный — заставил моё сердце сделать глупую, лишнюю толчку. — И ты прошла её. Блестяще. Идиотски. С летающим аксессуаром. Но прошла.

Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах изумление и остатки дикого веселья от всей этой клоунады начали медленно переплавляться во что‑то другое. Не в холодный расчёт, а в нечто острое, почти болезненное.

— Невыносимая, — выдохнул он уже громче, и в этом слове смешались восхищение и ярость. — Абсолютно невыносимая. Ты… ты сносишь челюсть магической марионетке одним ударом, а потом твоя же обувь совершает дипломатическое покушение. Какой идиотский, гениальный хаос…

Он говорил это, но его взгляд уже не видел ни марионетки, ни летящего ботинка. Он видел только меня. Его пальцы, всё ещё сжимавшие моё запястье, вдруг ослабили хватку. Рука поднялась — медленно, почти нерешительно, — и его пальцы коснулись моей щеки.

Он не притянул меня, не обнял. Он всего лишь убрал непослушную прядь волос, прилипшую к виску от пота и нервного напряжения. Кончики его пальцев провели по моей коже — шершавые от мозолей, оставленных оружием и пергаментом, но на удивление бережные. Жест был простым, почти бытовым, но в нём не было ничего будничного. В нём таилось нечто иное — то, от чего дыхание застряло в горле.

Воздух между нами сгустился, стал тёплым и тягучим. Он пах озоном, его дорогим мылом, пылью и… чем‑то острым, новым. Его рука так и осталась у моего лица, большой палец едва касался скулы.

Именно в этот момент, когда тишина в зале стала звонкой и хрупкой, когда его прикосновение казалось единственной реальной точкой во всём этом безумном мире, дверь с грохотом распахнулась.